Следом за нами в комнату вошли женщина в пурпурной лоунджи и мальчик лет девяти. Коу, так звали хозяина дома, сел первым. Остальные — позже него. Мальчик и женщина поклонились Коу, коснувшись рукой пола. Это был традиционный бирманский жест «кадо», означающий: «Давно не виделись». Любопытно, но каждый из членов семьи сел таким образом, чтобы ноги не были направлены в сторону хозяина дома.[/justify]
Салат из листьев зеленого чая оказался настоящим открытием — необычное сочетание терпкости, хрустящей текстуры арахиса и освежающей кислинки лайма. Бобы добавляли сытности, создавая идеальный баланс вкусов. Тушёная спаржа, утопающая в ароматном кунжутном соусе, мягко таяла во рту, оставляя послевкусие благородной горечи.
И, наконец, фрукты в глиняной пиале... Сладкие, сочные, они служили прекрасным завершением трапезы, освежая и наполняя тело легкостью. Каждый элемент этого угощения был продуман до мелочей, свидетельствуя о заботе и уважении к гостям. Было ясно, что мы попали в место, где еда — это способ выразить любовь и признательность.
Я спросила хозяина дома, почему в Бирме так любят бетель?
— Бетель… — протянул хозяин, словно вспоминая что-то давно забытое. — Бетель для нас — это больше, чем просто жевательная смесь. Это символ нашей души и гостеприимства. Бирманцы говорят: «Чтобы хорошо говорить на языке предков, надо уметь жевать бетель». Индийцы его завезли…
— Индийцы? — переспросила я, пытаясь уловить нить его рассказа.
— Да, индийцы, — подтвердил Коу. — Они привезли бетель к нам, а вместе с ним — веру в богиню Лакшми, которой, как они считали, принадлежала сила приносить здоровье и удачу. И эта богиня, по их поверьям, живет в листьях бетеля. Ну, скажите, кто же откажется от такой богини, которую можно не только почитать, но и вкушать? Сначала в эти листья заворачивали лишь орешки и плоды арековой пальмы. Но со временем фантазия разыгралась… Кто-то стал добавлять душистый кардамон, гвоздику, корицу. А кто-то — терпкие апельсиновые корки, и, конечно, белую гашеную известь, чтобы всё это благолепие вместе скрепить, чтобы оно не рассыпалось, а слилось в единое целое.
Он сделал паузу, глаза блеснули.
— Жевать бетель надо так, чтобы губы стали алыми, словно рубины, — продолжал он, понизив голос. — Это признак достатка, здоровья и, наверное, таинственной силы! У нас, бирманцев, для бетеля есть особые коробочки. Внутри — несколько отделений, каждое для своего ингредиента, чтобы сохранить их свежесть и аромат. В старину эти коробочки делали из золота, серебра или тёмного, дорогого дерева. Говорят, у королей они хранились в особых сокровищницах, и обязательно был при них слуга, чья единственная забота — следить за свежестью бетеля. И ведь служил так один слуга двадцать лет, а потом сам стал королем. Вот такая история.
— Значит, в Бирме бетель жуют все? — спросила я.
— Все, — подтвердил он без тени сомнения. — Даже благородные монахи не отказывают себе в этом удовольствии. Старушки балуют внуков, жена даёт коробочку с бетелем мужу в дорогу — как талисман, как пожелание доброго пути. А девушки… девушки дарят бетель парням, если те им нравятся. В Бирме без бетеля — как без песни на празднике. Им начинают пир и им же заканчивают. Жуют его и для тонуса, чтобы прогнать дневную усталость, от жажды. А некоторые, знаете ли, как к опиуму, стали пристрастны к этому вкусу.
Я взглянула на руки Коу, уже тронутые временем, с едва различимыми следами от извести и многочисленными шрамами. Перехватив мой взгляд, хозяин дома улыбнулся.
— Многие годы я работал в мастерской, где производят тонкие золотые листья, используемые для украшения статуй Будды и пагод.
— Трудоемкая ли это работа?
Он отёр платком вспотевшее от жары лицо, оставив на щеках чуть заметные золотистые разводы.
— Очень! Впрочем, судите сами, расскажу всё по порядку.
И он действительно не поскупился на подробности.
— Исходным материалом служит золото высокой пробы. Иначе никак нельзя. Любая примесь — и тончайшие золотые пластинки трескаются, словно старое стекло.
Коу помолчал немного, словно вспоминая все этапы своей сложной работы.
— Сначала, — начал он снова, — кусочки золота плавятся. Потом вытягиваются в тонкую проволоку, длинную-предлинную, метра два. Проволоку режут на две одинаковые части. И тут начинается самое интересное: проволоку расплющивают молотком. Пять часов, не меньше, уходит на это. Потом каждую часть делят на двести кусочков, маленьких таких, аккуратных. Раскладывают их между бумажными прокладками и заворачивают в сумку из оленьей кожи. И снова бьют молотком. Число ударов строго определено: не больше и не меньше — двести сорок, иногда триста. В результате получаются небольшие пластинки. Каждую пластинку делят на шесть частей. Всего получается тысяча двести золотых кусочков. И снова ритмичные удары по кожаному мешку. Три тысячи, а то и три с половиной тысячи ударов. Затем заготовки перекладываются в другой мешок, больше размером, и процесс продолжается. Через каждые триста ударов мешок переворачивается, чтобы пластинки расплющивались равномерно.
— На последнем этапе, — голос Коу зазвучал чуть устало, — содержимое мешка получает ещё тысячу двести ударов. После чего золото становится тонким, как волос. Остается только нарезать стандартные квадратики: пять сантиметров на пять.
Хозяин дома вздохнул, словно свалил с плеч тяжёлый груз.
— Золото, — сказал он тихо, — надо чувствовать. Сила удара имеет большое значение. Благородный металл, знаете, не каждому послушен. Может, поэтому в Бирме мастеров по золоту осталось немного.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону.
— Но это ещё не всё. — Важна бумага, что служит прокладкой для золотых листочков. Без неё никак! Она должна быть прочной, шероховатой с одной стороны, а с другой — гладкой, чтобы пластинка держалась на месте и не прилипала под ударами. Изготавливают такую бумагу из побегов бамбука. Срезают их в ноябре, в декабре. Это, знаете, важно. Очень важно!
— Вам нравилась эта работа? — спросила я.
— Понимаю, к чему вы клоните, — улыбнулся Коу. — В этой работе вдохновения не существует, зато есть преданность делу и погруженность в ремесло. В этом я нашёл себя. Очень важно найти себя, чтобы быть счастливым.
Сынишка Коу, мальчишка с глазами, полными той детской, ещё не тронутой миром безмятежности, сидел во время всего нашего разговора неподвижно, словно изваяние. Его тонкие пальцы перебирали бусины чёток. Отец, заметив мой любопытный взгляд, поспешил дать пояснения.
— Видите ли, — проговорил Коу, — скоро сыну исполнится десять лет . Душа его, как лотос, готова раскрыться навстречу учению Будды. Мы уже подготовили сына к Шинбью, к таинству монашеского посвящения.
Он помедлил, потом добавил:
— У нас говорят: «Стань монахом, прежде чем стать мужем». Много лет я приводил в наш дом мудрых наставников, тех, кто уже прошёл тернистый путь познания истины. Они учили моего сына священным письменам, искусству безмолвной медитации и суровым законам дисциплины. А мы с женой старались, чтобы в юной душе укоренились смирение, терпимость и милосердие. Ведь именно в них, как в живом источнике, бьётся сердце учения Будды. Эти добродетели станут его спутниками в уединённой обители, где гармония с самим собой и миром – залог истинного духовного роста.
Пожертвования, знаете ли, были немалые, — продолжал он, вздохнув, — но хлопотать о таком приятно. Великая честь для нашей семьи! А день этот, радостный для всех нас, начнётся с шествия. Мой мальчик, увитый цветочными гирляндами, под звуки флейты и барабанов пройдёт среди родных и друзей. Затем ему отрежут волосы, как символ отринутого прошлого, и облачат в робу. Но это будет лишь начало.
— Отрежут волосы, — повторила я, — и облачат в робу… Знакомая картина.
— Да, — лицо Коу просветлело, — и новое имя получит он. Имя, что будет сопровождать его до конца дней. А после мы устроим дома пир, шумный и радостный. Вспомним, расскажем истории о своей прошлой жизни в монастыре. А наутро он отправится в обитель, чтобы начать новое существование, полное служения ближним…
Коу снова вытер лицо платком и замолчал. Всё, что он хотел сказать, было сказано…
Ранним утром следующего дня, задолго до рассвета, мы выехали в пригород Мандалая к озеру Таунтоме, чтобы прогуляться по знаменитому мосту Убейн...
Сумрак ещё висел сплошным покрывалом, когда мы поднялись на мост. Вокруг сомкнулся туман. Не виден противоположный берег, и мост кажется не дорогой, а улицей, конец которой точно висит в воздухе, теряясь в молочной пелене. Мы ступали по деревянному настилу, который под тяжестью наших шагов дрожал, издавая протяжный, нещадный скрип. Древние тиковые опоры, некогда служившие величественными колоннами во дворце короля, ныне напоминали о себе лишь фрагментами. Многие местами заменены на бетонные столбы. Опасливо подхожу к самому краю и с удивлением обнаруживаю отсутствие воды. Вместо неё — влажные, глинистые тропинки, косматые вихры прибрежных кустов да пни срубленных деревьев. Озеро обмелело!
Наступал тот самый час, когда мост, словно растревоженный муравейник, ожил и наполнился жизнью: потянулись толпы суетливых туристов, монахи, торговцы сувенирами. Мы поспешили покинуть суетливое место.
По берегу озера меж кустов вилась довольно широкая тропинка, на которой было мало человеческого движения. Лишь изредка слышен крик птиц, потревоженных нашим присутствием. Воздух наполнен резким цитрусовым запахом прибрежных кустов лимонника.
Один за другим раздались тихие и осторожные удары колокола с противоположного берега. Этот звук точно пробирался сквозь туманную дымку по макушкам деревьев, а, пробравшись, упал на гладь озера и рассеялся.
