Я осторожно коснулась плеча Нэн. Она встрепенулась, словно вышла из глубокого транса. Её взгляд, встретившийся с моим, выражал тихое понимание. Мы, два человека из разных миров, нашли точку соприкосновения в общей человеческой уязвимости.
С реки донёсся весёлый шум: рыбаки возвращались домой. Нэн заметно повеселела.
— Громкие крики — богатый улов! Пойду, спущусь к реке.
Вернулась она с большой корзиной, доверху наполненной серебристо-чешуйчатой рыбицей. С порога улыбнулась во весь рот:
—Хватит на две недели! Спасибо реке!
Нэн тут же принялась хлопотать, и через час хижина наполнилась ароматом рыбного супа и свежеиспеченного хлеба. Нэн превратила скромную добычу в настоящее пиршество. Мы ели, наслаждаясь каждым кусочком. В воздухе витало чувство мира и покоя.
После ужина, когда звёзды уже зажглись над тёмным лесом, Нэн уселась у огня, перебирая пальцами вышитый платок. На лице заиграли отблески пламени, придавая ей вид древней богини, хранительницы домашнего очага. Она рассказывала мне истории, которые давно уже стали частью её самой: о временах, когда река кормила ещё обильнее, о больших праздниках и суровых днях, когда каждой рыбёшке радовались как величайшему дару.
— Завтра будет новый день, и рыбаки снова отправятся в путь. Река продолжит своё течение, щедро неся дары. А мы будем здесь, у нашего очага, готовые принять её подарки, — улыбается Нэн.
И в этой улыбке её было всё: и благодарность, и мудрость, и вера в завтрашний день.
На какое-то время каждый из нас погрузился в собственные думы…
Треск и тепло разгорающихся поленьев напомнили спрятавшееся где-то в закоулках памяти моё безмятежное детство.
Старенький дом деда... Только что срезанные, крепко пахнут флоксы, на книжной полке чья-то желтая выцветшая фотография, потрёпанный томик Чехова. В воздухе разлит запах тёплого хлеба и печёных яблок. Течёт незатейливым ручейком тихая беседа мамы и бабушки Слова без всякого значения слетают с их губ, наполняя дом миром и счастьем…
Почему мы теряем простые слова, которыми можно обмениваться, простые поступки и простые отношения? Почему наш нынешний внутренний и внешний слух способен различать разве что грохот, рёв и скрежет современной жизни? Почему мы несёмся без оглядки в это бездушное суррогатное пространство и обезличенные, зацикленные на собственных переживаниях, находим временное убежище от собственной паранойи в этом симулятивном коконе? Не слишком ли высокая цена за комфорт и прогресс?
Всё больше хочется оказаться на старых тропах, где луна поднимается над вершинами синих холмов и тает там вместе с лесами. На тропах, которые были когда-то ведомы человеку, не знающему Медиа-шума, искусственных декораций и пластмассовых форм. На тропах, где сохранилось чистое восприятие мира без всяких притязаний на абсолютную истину. где просторно и легко дышится, где можно не задавать пустых дежурных вопросов и не получать пустых дежурных ответов, где нет суетливых мыслей и суетливых жестов, беспорядочного движения, словом, всего того, что творит бесполезность нашей жизни.
Постепенно спустилась ночь. Нэн поднялась, чтобы обойти свои владения. Луна, полная и яркая, освещала узкую тропинку, ведущую к реке. Воздух был свеж, напоен запахом влажной земли и цветущих трав. Вот я вижу в окно, как она задумчиво остановилась на берегу, прислушиваясь к ночной тишине. Наверное, Нэн думает о завтрашнем дне. Возможно, она будет солить рыбу или плести циновки. А может быть, проведёт время, читая книгу под тенистым деревом. Главное, что она — здесь, в этом тихом месте, где каждый день приносит свои маленькие радости и удовлетворение.
Две недели нашей жизни в Таманти пролетели незаметно. Пора было уезжать. Нэн заметно погрустнела. Всю ночь накануне нашего отъезда она толкла в деревянной ступе кофейные зёрна, а наутро внесла в комнату внушительного размера бумажный пакет.
— Это подарок! Я говорила вам, что никто лучше Нэн не умеет готовить чёрный кофе? Дело не в моём умении. Хорошее зерно невозможно испортить! Пейте на здоровье и вспоминайте Таманти …
Машина тронулась. Что-то резануло воздух. Над головой раздался крик незнакомой птицы. Я оглянулась. Нэн утирала слёзы рукавом рубахи то с одного глаза, то с другого. Её круглые плечи отчаянно вздрагивали. Но вскоре и она, и полюбившийся мне дом под старыми тамариндами исчезли из глаз. Сердце сжалось от невыразимой печали. Прощание с Нэн, с её домом, где прошло столько счастливых моментов, было болезненным. Казалось, будто я отрывала часть себя, оставляя её там, среди раскидистых тамариндов. Но время неумолимо, и настоящее, каким бы прекрасным оно ни было, остаётся лишь воспоминанием. Счастья тебе, Нэн!
В столице древней Бирмы
В Мандалае улицы живут своей собственной, стремительной жизнью, не обращая внимания на величие прошлого. Ревущие мотоциклы, похожие на железных жуков, снуют между повозками, автобусами, велорикшами, заглушая тихий шёпот столетий. Воздух пропитан ароматом магнолий, пыли и чего-то неуловимо пряного. Я наблюдаю за этим потоком жизни, пытаясь уловить нить, что связывает прошлое с настоящим.
Между покосившимися домами, где воздух гуще от времени, я вижу отблески былого великолепия: дома колониального английского стиля сплошь покрыты грибовидными лишаями и зеленовато-чёрными потёками плесени. Но эти островки истории стремительно тают, поглощаемые неумолимым натиском современности.
Чайные с раннего утра забиты посетителями. Многие читают газеты. Бирманцы искренне полагают, что именно в газетах — смысл и соль их бытия. Газета — это не просто источник сведений, это социальный ритуал, связующее звено между вчерашним днём и сегодняшним, между личным и общим. Утренняя порция новостей насыщает, дневная — развлекает, вечерняя — успокаивает. И каждый раз, открывая газету, бирманец чувствует, что впитал в себя частичку жизни, что он в курсе всего, что он существует.
И все же, в этой поверхностности есть своя глубина. Бирманцы, подобно древним философам, приходят к выводу, что вечные истины — это лишь нагромождение пыльных текстов. Истинный смысл их жизни — в настоящем моменте, в том, что происходит здесь и сейчас. И этот момент, как бы мимолетен он ни был, наполнен яркими красками, острыми ощущениями и, конечно же, последними новостями. Так и живут бирманцы, потребляя информацию, как еду и питье, не задумываясь о том, что будет завтра. Ведь завтра — это новая газета, новые новости, новая жизнь.
В нос густо ударило острой смесью чеснока, корицы и рыбы. Бойко идёт уличная торговля. В глазах замелькали пирамиды бананов, копчёные уши свиней, личинки жуков, лакированные сандалии, домашняя глиняная утварь, медные Будды, бетель. Кто-то тихонечко дёргает сзади за рукав…Худенький подросток с физиономией, гладкой, как новенькая золотая монета, предлагает купить ананасы.
Я, случайный прохожий, затерявшийся в суете мандалайского рынка, с трудом могу сопротивляться навязчивым предложениям торговцев. Каждое слово требует решимости, чтобы не поддаться на уговоры и не уступить настойчивости. Подросток, несмотря на свои юные годы, обладал удивительной хваткой. Его тонкие пальцы ловко перебирали золотистую кожуру ананасов, демонстрируя их спелость. Взгляд был настойчив, но не вызывающ, словно он точно знал, что его товар — лучший в этом шумном городе. Он не сводил с меня глаз, ожидая, пока я разберусь в своих предпочтениях.
Каждый фрукт на прилавке представлял собой отдельную историю, запечатленную в его форме, цвете и аромате. В этом многообразии легко потеряться, но, в то же время именно в нём таилась истинная прелесть открытия новых вкусов и ощущений. Среди фруктового изобилия рамбутан выделялся своей необыкновенной красотой. Когда его малиновая кожура, покрытая острыми ворсинками, была аккуратно снята, открылась сочная полупрозрачная мякоть, с нежным, освежающим вкусом. Устоять было невозможно!
Надо отметить, что тропические фрукты, не смотря на свое разнообразие, грубее наших. Им недостает или твердости, или мягкости; иные своим резким запахом отравляют вкус плода. Только плоды рамбутана могут по достоинству сравниться с виноградом, персиками или грушами.
Становилось жарко. Утренняя прохлада сменилась удушающим зноем. Тени стали короткие и плотные. Движение на улицах заметно затихло. Открылись окна и двери в домах. Солнце, как жерло раскалившейся печи, охватило всё. Недвижно застыли в знойном мареве обременённые плодами пальмы; томно склонились банановые, фиговые деревья, и только цветки магнолии да алого гибискуса упрямо тянули к солнцу свои пёстрые глаза. Улицы опустели. Лишь редкие, обвешанные мокрыми тряпками, торговцы продолжали ждать покупателей, но и те, казалось, растворились подобно миражам в раскаленном воздухе. Казалось, сама жизнь замедлила свой бег, затаилась, ожидая вечерней прохлады. Но вечер казался бесконечно далеким. Солнце продолжало пылать, безжалостно жаря всё вокруг. Одним словом, начиналось то беспощадное время дня, которое бирманцы называют «тихой ногой»…
Спасаясь от палящего зноя, мы присели отдохнуть под навесом небольшого одноэтажного дома. Не прошло и минуты, как дверь открылась, и на пороге появился хозяин. Чёрные глаза приветливо улыбнулись:
— Доброго дня! Проходите в дом выпить чаю и отдохнуть.
Отказать было никак невозможно. Пока хозяин готовил чай, я с большим интересом рассматривала убранство жилища: мебель из бамбука; по стенам — грубо сколоченные деревянные полки с рядами книг, переплеты которых покрылись сизым налетом плесени. Между комнатами — решётчатые сквозные проёмы с навесными балками, где нашли своё пристанище пёстрые ящерки. Шкафы с одеждой открыты. В одном — ярко горит зажженная лампа. Плесень — бич Бирмы. Ею пропитано всё: стены, мебель, одежда. Конечно, зажжённая лампа — довольно опасное мероприятие, но каждый борется с плесенью, как умеет.
