травы. Только месяц был все же мутен, зловещ. Долетали голоса крестьян, возвращавшихся по домам после
пожара.
Леонтьев догнал нескольких женщин. Среди них была Мария Трофимовна. Они шли вместе до межевого столба и
молчали. Мария Трофимовна сказала всего несколько слов: похвалила его книги, спросила, как он себя чувствует в
объездчиках и почему кашляет — не повредил ли на пожаре легкие. У межевого столба они расстались. Мария
Трофимовна пожала Леонтьеву руку:
— Не прячьтесь, приходите. Я буду вам очень рада.
Леонтьев постоял, пока не стихли голоса женщин, и свернул к себе на кордон. Дома он умылся, тотчас лег и,
засыпая, слышал, как кот осторожно топтался около его головы по подушке, потом свернулся у него на плече и запел.
Так-так, так-так, так-так! — стучали ходики, отмеряя время.
Леонтьеву приснился желтый по осени лесной край. Солнце и луна стояли рядом на небе над этим краем, и весь
день по дворам голосисто пели петухи. Он шел по дороге среди березового мелколесья, очень торопился, почти бежал,
и ему встретился офицер в пропыленном мундире, маленький, черный, с темными смеющимися глазами. Фуражку он
держал в руке. Она была полна спелой брусники. Офицер высыпал бруснику на ладонь и подкидывал в рот
пригоршнями.
«Куда идешь, дружище?» — спросил офицер.
«В Пронск. А что?»
«Да ничего, — ответил офицер. — Там у меня старики свой век доживают. Увидишь их — „скажи, что я писать ленив,
что полк в поход послали и чтоб меня не ждали“».
Леонтьев остановился, во все глаза посмотрел на офицера, крикнул:
«Вы кто?»
Офицер отступил, споткнулся, упал, брусника рассыпалась по траве, и почему-то рядом с офицером очутилась
Мария Трофимовна. Она подняла его голову. Из груди офицера крупными, как спелая брусника, каплями стекала на
песок кровь.
«Скорее! — закричала Мария Трофимовна. — Подымите его!»
Они вдвоем подняли офицера — он был легкий, как мальчик, — и понесли по дороге. Мария Трофимовна умоляла
идти скорее, потому что леса горят, пожар может пересечь дорогу, а этого человека надо спасти.
«Вы что ж, любите его?» — спросил Леонтьев.
«Больше всего на свете!»
Леонтьев проснулся. За окнами светало. Сон еще не прошел, сознание вернулось только наполовину, и Леонтьев
все слышал голос: «Куда идешь, дружище? »
Леонтьев снова заснул, а утром, окончательно проснувшись, долго ходил под впечатлением этого сна, пока наконец
не догадался, что встретился во сне с Лермонтовым.
Он достал с дощатой полки томик его стихов, открыл наугад и прочел:
Проселочным путем люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень...
— Великан! — сказал Леонтьев и положил книгу на место.
К вечеру неожиданно приехала из лесничества вместе с Баулиным Мария Трофимовна.
— Проведать вас решили, — сказал, смущенно улыбаясь, Баулин. — Как вы тут после пожара? Мария Трофимовна
говорит, что вы сильно кашляете.
— Пустяки. Немного горло першило. От дыма.
Баулин пошел на озеро выкупаться. Леонтьев сидел на ступеньках крылечка рядом с Марией Трофимовной. Она
задумчиво жевала травинку, потом повернулась к Леонтьеву, посмотрела ему в лицо строгими глазами и сказала:
— Я приехала за книгой... за Лермонтовым.
РОВНЫЕ СТРУЖКИ
К осени в лесничестве начали строить плотину для небольшой гидростанции. Строили ее на реке, в пяти
километрах от девятого кордона. Леонтьев часто ходил на стройку.
Он несколько раз бывал на строительствах, привык к зрелищу изрытой земли, кучам щебня и глины, навалу бревен.
Здесь же его удивляли порядок и забота о том, чтобы не повредить ни одного деревца. Баулин придирчиво следил за
тем, чтобы рабочие берегли окрестный лес, чтобы материал подвозили к плотине по одной дороге, а не прокладывали
для этого десятки дорог, как вздумается шоферам, и не обдирали без нужды деревья.
Леонтьев любил немного посидеть на стройке и полюбоваться работой плотников. Здесь он часто встречал Евтея.
Лучше всех плотников работал косматый пожилой Федор. В корявых его руках топор превращался в крылатое
сказочное существо. Это было тем более удивительно, что самокрутку из махорки Федор сворачивал медленно, с
натугой, чертыхаясь, — то рвалась газетная бумага, то самокрутка расклеивалась, и махорка высыпалась на землю.
Уже издали, подходя к плотине, Леонтьев слышал дробный стук топоров. Евтей обычно сидел на бревнышке около
плотников, покуривал. Он здоровался с Леонтьевым, подмигивал на плотников и говорил:
— Стучат наши дятлы!
— Стучат, — соглашался Леонтьев.
Чтобы стесать бревно, Федор сначала делал насечки. На топор он совсем не глядел, морщился от махорочного
дыма, но насечки клал быстро и ровно. Потом Федор одним длинным ударом снимал толстый слой дерева, и в сторону
отлетал смолистый пахучий горбыль.
— Здорово тешешь! — говорил Леонтьев.
— По-касимовски! — отвечал Федор. — Главное, хороший струмент надо иметь. А обтесать — дело десятое.
— Глазомер еще нужен, — замечал Леонтьев.
— Как и во всяком деле, — соглашался Федор. — В твоем занятии тоже без глазомера ни черта не получится.
— В каком это занятии?
— В письменном. Мне сын зимой книжки читает. Я этого дела большой любитель. Сразу видать, как книга притёсана.
Иная просто впритык, а иная заподлицо. Сколько ни гляди, а где швы, не отыщешь.
— Тоже труд великий!.. — вздыхал плотник Илларион — худой, болезненный, никогда не снимавший бараньей
шапки. — Кто топором, кто плугом, кто циркулем, а кто и словом. Каждый по-своему дает предназначение жизни.
— А в чем оно заключается, — хитро спросил Евтей, — предназначение жизни?
Плотники на минуту перестали тесать, вопросительно посмотрели на Евтея.
— То-то! — сказал Евтей. — Предназначение жизни! Каждое слово имеет свои рамки, а ты, Илларион, видать,
мелешь — сам не понимаешь что. Какое, например, мое предназначение? Щи хлебать да махорку курить? Или есть во
мне другой смысл?
— Тебе виднее, — пробормотал Илларион.
— Вот и видно мне, — сказал Евтей, — что человек не для себя существует, а для движения жизни. Ты что же
полагаешь, что я за одну свою зарплату лес стерегу? Хватай выше! Я хоть и неученый, а котелок у меня варит. Ты
скажешь: закон такой, чтобы лес стеречь. Правильно! А кто этот закон выдумал? Человек. Вот я тебя и спрашиваю: для
чего?
— Каждому это известно, — сердито ответил Федор. — Любому дураку ясно. Что ты нас спозаранку учишь?! — Он в
сердцах ударил топором по бревну, косо срезал слой, отшвырнул топор, плюнул и закричал: — Не гуди под руку! Из-за
тебя бревно покалечил, старый черт! Нам работа, а ему, видишь, побаски, развлечения! Профессор какой! Иди лес
свой стереги! А мы и без тебя управимся, без твоей науки. Небось полено расколоть не может, а суется указывать!
— Это ты еще не подрос — так со мной разговаривать, — спокойно ответил Евтей, затоптал самокрутку и встал. — Я
те покажу, как дрова Умею колоть.
Он обернулся к Иллариону:
— Давай топор!
— Чего ты?
— Топор давай, говорю! Надо спесь с Федора малость сшибить.
— Это как? — спросил озадаченно Федор.
— А вот так! По часам. Часы есть? — спросил Евтей у Леонтьева. — Ты гляди, сколько кто из нас за полчаса стешет.
А потом проверим по мерке и на глаз, у кого чище работа.
— Это ты брось, друг, — строго сказал Федор. — За каждое бревно я в ответе — не ты. Ты мне здесь игру не
устраивай! Здесь не ярмарка.
— Значит, смущаешься? Не осилишь?
Федор мельком, но презрительно посмотрел на Евтея:
— Ох и распетушился ты, дед! Прямо наскакиваешь.
— Я не таких плотников, как ты, переплевывал, — сказал Евтей и снял старый пиджачок. — Знаменитости из себя
не строй.
— Проучить тебя надо, вот что! — гневно ответил Федор. — Только потому и берусь. Ну, давай! Становись!
— Вот-вот! — закричал Евтей, засучивая рукава рубахи. — Давай!
Он поплевал на руки, подбросил топор, поймал его на лету и звонко ударил по дереву. Полетели смолистые щепки.
В ту же минуту ударил и Федор.
Чем дальше, тем яростнее работали Евтей и Федор. Щепки летели все чаще. Одна из них больно ударила
Леонтьева по руке. Он отступил. Илларион, приоткрыв рот, смотрел на Евтея.
Федор бил стремительно, нахмурившись, дышал трудно, со свистом. Евтей ухал и покрикивал:
— Так-то, касимовские! Так-то!
Леонтьев следил за этим стремительным состязанием. Стук топоров все учащался, сливался в тугую дробь.
Леонтьев не сразу заметил, что позади собрались рабочие и подошли Баулин и Мария Трофимовна.
— Крой! — кричали рабочие. — Крой, Федя! Не отступай!
— Нас не перекроешь! — хрипел Евтей.
— Ну и чешет старик! Вроде мотор!
Рабочие хохотали.
Баулин потянул за руку Леонтьева, но тот только замотал головой: он не отрываясь смотрел на часы.
— Стой! — закричал Леонтьев и поднял руку. — Стой! Время!
Стук топоров оборвался. Евтей тщательно вытер рукавом потный лоб и сплюнул. Федор отбросил топор и
дрожащими пальцами начал свертывать самокрутку.
— Вот, товарищ начальник, — сказал, отдышавшись, Евтей и обернулся к Баулину, — глядите, кто больше да лучше
стесал. Ваше слово решительное.
Все притихли.
— Чего там смотреть! — хрипло сказал Федор, ни на кого не глядя. — И так видно. Твоя взяла, Дед. Удар у тебя
верный.
— Давай руку! — воскликнул Евтей. — Я хоть и стар, а кое-чем располагаю.
Евтей и Федор протянули друг другу руки.
— Вот и хорошо! — засмеялся Евтей. — Я тебе отныне мешать не стану. Ни-ни! Ни капельки! Ты, Федор, своего
дела, конечно, артист, только больно горяч.
— Ладно уж! — согласился Федор. — Приходи- ка к завтрему. Еще раз померимся.
— Прийти можно. Мне вот охота и с Илларионом схватиться.
— Куда уж там! — смущенно пробормотал Илларион. — Мне бы свою норму обтесать — и то спасибо.
— Неужто меня не осилишь? — спросил Евтей.
Илларион снял шапку, поскреб в затылке, подумал:
— Это как сказать... Может, и осилю.
— Куда тебе, Илларион! — снисходительно заметил Федор. — Против меня ты куда слабже. Не срамись.
— Это как сказать! — повторил Илларион. — Может, я и против тебя срамиться не соглашусь. Ты не суди, что я с
наружности квелый. Я такой с малых лет.
— Растравил старик плотников, — сказал Баулин Леонтьеву, когда они вместе с Марией Трофимовной подошли к
реке, чтобы посмотреть, как копёр заколачивал в дно реки сваи. — Такой задиристый, черт, никому не даст покоя!
Поглядев, как работает копер, Мария Трофимовна пошла вниз по берегу реки. Евтей доложил вчера в лесничестве,
что километрах в четырех ниже плотины, на девятом кордоне, есть свежие бобровые норы. Надо было их осмотреть и
отметить.
Леонтьев отправился вместе с Марией Трофимовной. Стук топоров вскоре затих и сменился стуком дятлов и
урчанием воды около коряг. День был яркий, прохладный в тени. С листьев орешника брызгала роса. Река уходила в
лес крутыми поворотами. На рудых песчаных ее берегах над омутами густо цвел меж сосен розовый вереск.
Долго шли молча — Мария Трофимовна впереди, Леонтьев сзади. Несколько раз Мария Трофимовна оглядывалась
на Леонтьева, и он каждый раз усмехался про себя: вот он, простой объездчик, сопровождает Марию Трофимовну по
своему кордону, и она каждую минуту может сделать ему замечание.
Так оно и случилось. Мария Трофимовна остановилась и сказала:
— Что ж это вы? Не заметили
