бобровых нор на своем участке? Евтей вас опередил. Вроде как Федора.
Леонтьев пожал плечами и промолчал.
— Посидим здесь на берегу, — неожиданно сказала Мария Трофимовна. — Какая тут теплота! И тишина...
— Сказочная река, — сказал Леонтьев, садясь рядом с Марией Трофимовной.
— Да... сказочная.
Мария Трофимовна помолчала.
— Вы скоро уедете?
— Недели через две. Стерлигов выздоровел, на Днях возвращается.
— А почему бы вам не остаться? Поживите у нас в лесничестве.
— В Ленинграде дела.
— Странно, — промолвила Мария Трофимовна. — Совсем вы не похожи на делового человека.
— Да я и не деловой, — засмеялся Леонтьев. — Я не так выразился. Просто в Ленинграде у меня работа. Времени у
меня впереди мало, а я не сделал еще и половины того, что хочу... и могу, — добавил он неуверенно. — В конце
концов, писатели не принадлежат себе. Они принадлежат всем.
— Значит, и мне? — спросила Мария Трофимовна и улыбнулась.
— Отчасти и вам.
— А я думаю — наоборот, — ответила Мария Трофимовна, глядя ему прямо в лицо потемневшими глазами.
— Я не совсем вас понимаю, — сказал Леонтьев. — Что — наоборот?
— Как же не понимаете? — вполголоса, почти шепотом, ответила Мария Трофимовна, все так же глядя на
Леонтьева. — Вы чуткий, хороший человек и не замечаете самых ясных вещей. Не вы принадлежите людям, а иные
люди принадлежат вам. Вас, должно быть, много любили в жизни?
Мария Трофимовна ждала ответа, но Леонтьев промолчал.
— Конечно, любили, — сказала Мария Трофимовна. — Да и как вас не любить! — добавила она и покраснела.
— За что? — спросил Леонтьев, тут же понял, что не надо было спрашивать, и смутился.
— Ни за что. Просто за то, что вы есть на свете.
Мария Трофимовна быстро наклонилась к Леонтьеву, взяла его руки, прижалась к ним пылающим нежным лицом,
вскочила и быстро пошла не оглядываясь вдоль берега.
Вечером Леонтьев возвратился к себе на кордон. На столе лежал томик Лермонтова, тот, что Мария Трофимовна
взяла у него после лесного пожара. Значит, она приходила на кордон.
Леонтьев перелистал всю книгу по страницам, но ничего не нашел — ни записки, ни подчеркнутых у Лермонтова
строк. Он подумал, что все равно эту книгу отдаст Марии Трофимовне насовсем.
«Вот и всё! — сказал про себя Леонтьев. — Эх ты, чуткий, хороший писатель! Неласковый ты человек, вот что!»
Он подошел к столу, где лежала рукопись его нового, неоконченного рассказа, медленно изорвал ее на клочки и без
всякого сожаления выбросил в печку. Ему стало легче на душе, будто, наказав самого себя, он снял со своей души
великий грех непонимания чужого сердца.
ЛЕНИНГРАДСКИЕ ПАРКИ
Квартира профессора ботаники Петра Максимовича Багалея на Аптекарском острове, в Ленинграде, отличалась
многими хорошими качествами. Она выходила окнами в Ботанический сад, в ту его часть, которая была закрыта для
посетителей. Поэтому в квартире всегда было тихо и в комнатах стоял зеленоватый полусвет от листвы.
Комнаты были заставлены таким множеством вазонов с цветами, ящиков с рассадой, плошек, где выращивались
редкие растения под стеклянными запотевшими колпаками, что казалось, в квартире столько же зелени, сколько и в
саду, за ее стенами.
Самой интересной комнатой был, пожалуй, кабинет Петра Максимовича, с низким потолком и множеством
одинаково переплетенных книг. Петр Максимович любил поражать по вечерам гостей и студентов одним приемом. Он
вводил гостя в полуосвещенный кабинет, приглашал садиться в кожаное кресло и незаметно зажигал ослепительную
люстру.
Яркий свет превращал кабинет в уголок цветущего растительного мира. Вазоны с карликовыми соснами стояли
прямо на полу. Тут же склонялись плакучими ветками карликовые ивы. На столе цвели оранжевые и белые цветы с
мечевидными листьями. На стенах висели под стеклом высушенные травы, венчики цветов и листья, не потерявшие
естественного цвета, очень яркие и самых причудливых форм.
Все краски, которыми природа в таком изобилии, с таким бесконечным числом оттенков и с таким безупречным
вкусом наделила растения, были собраны здесь, как в волшебной шкатулке.
Петр Максимович, несмотря на свои годы и седину, был подвижной, бритый, в выпуклых очках, с несколько
удивленными добрыми глазами. Страсть к ботанике соединялась у него со страстью к коллекционированию. Он
собирал разные ботанические редкости.
Особенно гордился Петр Максимович отполированным срезом ствола восьмисотлетнего мамонтового дерева. Около
слоев, нараставших в те годы, когда в мире происходили великие события, Петр Максимович прикрепил маленькие
медные дощечки. На них было выгравировано: «Год открытия Америки», «Смерть Ньютона», «Правление Петра
Первого», «Пожар Москвы в 1812 году» — и так далее, вплоть до таблички «Октябрьская революция». Дальше слоев
уже не было, так как дерево было спилено в 1918 году.
Петр Максимович был вдовец. Детей у него не было. Хозяйством заведовала его сестра, Полина Максимовна,
совершенно незаметная горбатенькая старушка.
Этим летом Коля остался на практике в Ленинграде и работал с Петром Максимовичем над вопросом об озеленении
городов и о создании вокруг городов, заводов и рабочих поселков зеленых лесных поясов и парков.
Работе этой придавалось особенное значение. Социалистическое государство требовало превращения пыльных и
душных городов в города - сады.
Новая планировка городов обязательно заключала в себе обширные сады, бульвары, парки, пруды и пригородные
заповедные леса.
Петр Максимович всегда занимался со студентами по тщательно обдуманному плану.
Прежде всего надо было выяснить, как влияют на жизнь города сады, парки и пригородные леса. Мало было
сказать, что они поглощают из воздуха убийственную для человека углекислоту, которая накапливается в огромных
количествах в городах, и восстанавливают целительный кислород. Мало было сказать, что они уменьшают силу ветров,
поглощают пыль и газы, усиливают солнечное сияние, дают отдых, радуют глаз, повышают тонус жизни. Все это надо
было доказать.
Петр Максимович сейчас и занимался этим с помощью нескольких студентов, своих учеников.
Каждому вновь найденному доказательству он радовался, но радость свою выражал обычно ядовитыми
высказываниями по поводу неумения людей «жить по-человечески».
Коля никогда не встречал такого неумолимого противника городов. В этом отношении Петр Максимович явно
преувеличивал. По его словам, ничего не могло быть вреднее, чем города, эти скучные и нездоровые гнезда для
нескольких миллионов людей, теснящихся на ничтожном клочке земли, тогда как просторная и пригодная для жизни
земля расстилается совсем рядом.
— Биологический возраст человека составляет в среднем полтораста лет, — говорил Петр Максимович, — а люди
современных цивилизованных стран живут только половину этого времени. Вторую половину их жизни ворует город.
Петр Максимович всегда ссылался при этом на Лондон, как на самый «отвратительный» город в мире.
Тяжелый дым, висящий над Лондоном, приглушает солнечный свет. А кроме того, туманы! Установлено, что
знаменитые лондонские туманы вызваны к жизни главным образом каменноугольным дымом. Чем больше дыма, тем
чаще и гуще туманы. О чудовищном количестве дыма, заволакивающего Лондон, говорил простой подсчет количества
сажи, сыпавшейся с неба на этот угрюмый город. Подсчет показал, что на каждый квадратный километр Лондона
выпадает за год четыреста тонн сажи.
Легкие у лондонцев не розовые, а черные. Нигде в мире так не развиты туберкулез и рахит. Недаром эта болезнь и
называется «английской».
Петр Максимович так убедительно говорил об оглушенном, отравленном, обреченном на преждевременное
умирание человеке, тоскующем по воздуху лесов, по солнцу, что вчуже становилось страшно за этого человека.
У нас этого не должно больше быть и не будет. Петр Максимович знакомил студентов с проектами перепланировки
старых и планировки новых городов, где зеленые рощи подходили вплотную к домам и заводам и вклинивались в
жилые кварталы.
Он посвящал студентов не только в науку лесонасаждения, но и в необыкновенно сложное и увлекательное
искусство разбивки садов и парков, когда деревья сажаются с таким расчетом, чтобы они давали разные планы
освещения, чтобы многоцветная по оттенкам листва радовала глаз, чтобы осеннее золото одних деревьев оттеняло
пурпур других, а лиловатость третьих создавала законченное обрамление.
Это было забытое дело, опыт его никто не обобщал. Благородство садового искусства чрезвычайно волновало
Петра Максимовича.
Петр Максимович не ограничивался разговорами. В свободное время он ездил со студентами в парки Пушкина,
Гатчины, Павловска.
Он показывал своим ученикам «в натуре» великолепие этих мест, созданных трудом и талантом человека,
совершенство заранее обдуманных насаждений. Здесь все, вплоть до цвета коры, мощности стволов и обширности
водных зеркал, удваивавших торжественный пейзаж, действовало с гармонической силой и вызывало душевный
подъем — наилучшее, как говорил Пушкин, расположение для восприятия впечатлений и для передачи их
окружающим, — иначе говоря, вызывало то вдохновенное состояние, которому мы обязаны появлением великих
творений искусства.
Петр Максимович говорил, что в эти парки надо бы силой приводить тех консерваторов-ученых, которые до сих пор
твердят, что вмешательство человека в жизнь природы уродует ее и ослабляет ее естественные силы.
О каком уродстве может идти речь в этих блистательных парках — созданиях человека? Чем они хуже девственных,
нетронутых лесов? Наоборот, они лучше их, здоровее, прекраснее. Их рост не подвержен случайностям, какие часто
встречаются в природе.
Петр Максимович поручил этим летом Коле интересную работу. Нужно было выяснить, как леса и парки влияют на
состав воздуха и чистоту его в городах. Прежде всего Коля занялся изучением лесов как заграждений против пыли.
Ленинград окружен сосновыми лесами. Надо было начинать с сосны.
Студенческое общежитие при институте закрылось на ремонт, и Петр Максимович предложил Коле переехать пока к
нему в комнатку, где хранились гербарии. Коля с радостью согласился.
Целые дни он проводил в городских парках и на островах, а иногда ездил за город, в окрестные леса. Приходилось
определять густоту хвои и листвы на деревьях, чтобы выяснить, как выражался Петр Максимович, «пылезащитные
свойства разных древесных пород».
Работа была сложная, кропотливая, требовала расчетов и вычислений.
Приближалось время, когда могла приехать Анфиса. Стоило Коле подумать об этом, как тотчас начиналась
путаница в вычислениях. Каждый день Коля ходил на почтамт, куда Анфиса обещала прислать телеграмму до
востребования. Но телеграммы все не было.
Коля не мог придумать, как устроить Анфису в Ленинграде. Где она будет жить? В гостинице дорого, да и трудно
получить место, а родственников ни у Анфисы, ни у Коли в Ленинграде не было. И, как назло, погода стояла холодная
и сырая. Только изредка просвечивало солнце, согревало воздух, и тогда ленинградцы вспоминали, что лето еще не
прошло.
Коля заканчивал свою работу. Он подсчитал, что площадь хвои, нависающей в воздухе над гектаром земли,
