сумерки, и первое простодушное
мерцание звезд — все это связано чем-то общим, единым, и если исчезнет одно из этих явлений, то померкнет и все
остальное.
Так, ощущая все это, но не находя своим ощущениям названия, она всем существом переживала совершенную
гармонию окружающего.
Пришла ночь, но Анфиса и Коля не хотели уходить. Они еще долго прощались с парком, прошли несколько раз по
глухим аллеям и мостикам над прудами.
Сады стояли как бы в оцепенении. Ночная их тишина хранила в своей глубине шуршание листа, слетающего на
траву с вершины дерева, всплеск крытого фонтана, вздох спящей птицы, беззвучное течение знакомых строк, которое
слышишь ты один: «Сады прекрасные, под сумрак ваш священный вхожу с поникшею главой...»
Где-то очень высоко еще угадывался последний — густой и лиловый — блеск небосклона. Но тьма уже завладевала
садами окончательно и полновластно.
И в этой темноте остался наконец один только звук — звон воды, льющейся из разбитого кувшина бронзовой
девушки.
ВСТРЕЧА С ЧИТАТЕЛЕМ
Зима прошла в трудах, в работе над книгой, а в июне Леонтьев решил снова поехать в лесничество, к Баулину.
Не было, пожалуй, такой области в стране — от Уссурийского края до Одессы и от Баренцева моря до Самарканда,
— где бы Леонтьев не побывал за свою жизнь. Но лучшего места, чем заповедный лес и свой девятый кордон, он не
встречал. Там все было ему мило, все успокаивало, все казалось таким родным, как материнский дом, когда мы
возвращаемся в него уже взрослыми и искушенными жизнью.
У Леонтьева была обычная человеческая слабость — затягивать приближение того, что доставляло ему счастье.
Ожидание хорошего всегда волновало его и уже само по себе давало ему радость. И на этот раз он скрывал от себя,
что самую большую радость испытывал от ожидания встречи с Марией Трофимовной.
Поэтому он поехал в лесничество не по железной дороге — через Москву, а на пароходе — через Свирь,
Мариинскую систему и Череповец.
В дорогу он взял несколько книг, которые мог читать и перечитывать бесконечно: письма Чехова и описание
растительности Советского Союза. Эту последнюю книгу написал молодой талантливый ученый Кожевников. Леонтьев
читал ее с таким же интересом, как мальчишки читают романы путешествий и приключений.
За Вытегрой пошли по берегам леса и переменились пассажиры. Исчезли последние горожане. Пароходом
завладели лесные люди: заготовители живицы, лесорубы, охотники, медвежатники, землемеры. На палубе заговорили
о подсочке, скипидаре, выволочке леса — трелевке, о том, что нынче рано зацвела сосна, о мелкослойности
древесины, борьбе с майским хрущом, подгрызающим корни молодых сосен, и о прочих не менее интересных вещах.
В Белозерск пароход пришел утром. Над Белым озером лежал туман. Вся палуба и пристанские сооружения были
покрыты обильной росой. Роса эта не высыхала, хотя солнце уже поднялось высоко.
В Белозерске стояли долго. Леонтьев пошел побродить по городу. Он дошел до самой окраины, где за последним
бревенчатым домом начинался кочкарник, поросший березками, сел на лавочку у ворот, закурил. Тотчас из дома
вышел мальчик лет четырнадцати, белобрысый, без шапки, застенчиво одернул ситцевую рубаху, поздоровался с
Леонтьевым и, искоса на него поглядывая, начал чинить развалившийся мостик через придорожную канаву, отдирать
лезвием топора прогнившие доски.
— Учишься? — спросил Леонтьев.
— В шестом классе, — ответил мальчик, не оглядываясь.
— Много читаешь?
— Да как придется. Я летом больше читаю. Зимой некогда.
— А кого же ты из писателей любишь?
— Я всяких люблю. — Мальчик отложил топор и, улыбаясь, посмотрел на Леонтьева. — Пржевальского люблю. И
Льва Толстого. И еще люблю французского писателя Гюго.
— А из теперешних?
— Горького, — ответил мальчик, — и Леонтьева.
— Кого?
— Леонтьева. Вы разве его не читали? Он про охоту пишет и про всякие наши области. Я как его книгу прочту, так
мне сразу хочется сесть на пароход да и поехать подальше. А вы не ленинградец?
— Да, — ответил Леонтьев, — ленинградец. Но что-то не слыхал я про такого писателя — Леонтьева.
— А я вам сейчас покажу, — сказал мальчик и убежал в дом.
«Вот так случай! — сказал Леонтьев про себя и засмеялся. — Встреча с читателем!»
Леонтьев часто встречался с читателями, но эта встреча с мальчиком особенно его обрадовала и растрогала.
Мальчик вынес Леонтьеву зачитанную, пухлую его книгу, изданную давным-давно в Ленинграде.
— Прочтите непременно, — сказал он. — У нас все его читают. Даже бабушка, а ей семьдесят лет. Она у нас
бывшая учительница. Ходить ей уже трудно. Она весь день сидит в саду и читает... Вы в Белозерске живете?
— Нет. Я проездом. С парохода.
— Жалко, — сказал мальчик. — А то бы я вам дал прочитать эту книгу. Здорово написано про растения. Мы ее в
школе вслух читали с Петром Игнатьевичем и решили насадить школьный сад.
— И что же, насадили? — тихо спросил Леонтьев.
— А как же! И всю улицу засадили. Вон, смотрите! Березками. Карнауховские мальчишки две березы сломали.
Футбольным мячом. Ну мы их и поколотили! Всем классом. Теперь они только на выгоне и играют.
Леонтьев посмотрел вдоль улицы. Молодые березки шелестели блестящей листвой, бросали легкую тень на
деревянные тротуары. Леонтьев почувствовал теплый запах березовой коры.
Что-то сжалось у него в груди, он вздохнул, встал, протянул мальчику руку:
— Ну, спасибо! Мне надо идти. Живи хорошо.
Он пошел на пристань и так был взволнован этой встречей, что ничего по дороге не замечал. «Вот и награда, —
думал он. — Лучшей мне, пожалуй, и не нужно».
Он был счастлив этой встречей и потому с недоумением остановился, увидев, как из маленького чистого дома с
неизменной геранью на окнах выбежала плачущая молодая женщина с растрепанными волосами и, запахивая на груди
кофту, начала стучать в дверь соседнего, такого же маленького дома. Она стучала неистово, всхлипывала и не
вытирала слёз — они катились по ее щекам, падали на красную кофту и оставляли там темные пятна.
— Что случилось? — спросил Леонтьев.
Женщина обернулась к Леонтьеву, сердито посмотрела ему в лицо серыми заплаканными глазами и сказала:
— Да вы что ж, не знаете? Война началась!
— То есть как? — спросил Леонтьев, чувствуя, что на лице у него появилась напряженная и болезненная улыбка —
признак растерянности.
— «Как, как»! — с сердцем крикнула женщина. — Только что Молотов говорил. По радио. Сегодня, на самом
рассвете, немцы напали на нашу границу.
— Та-ак! — сказал Леонтьев, глядя на женщину. — Значит, из-за угла?
Он как-то сразу стал холоднее, спокойнее. Ему хотелось успокоить и эту женщину, но вместо всяких утешительных
слов он неожиданно сказал:
— Пойдите умойтесь, причешитесь. Нельзя в такое время так...
— Господи! — сказала женщина и густо покраснела. — Я как услыхала, вовсе обеспамятела. Бросилась к тете Даше.
У нее Миша в армии. Уж вы меня извините...
Леонтьев повернулся и продолжал путь к пристани. Все как-то сразу переменилось — даже солнечный свет и самый
воздух. Все окружающее, внешнее воспринималось мимоходом, не задерживалось в сознании: и тихие улички,
заросшие под забором крапивой, и встревоженные люди, куда-то торопившиеся по этим уличкам, и блеск утренней
листвы, и мычание коров.
В Череповце Леонтьев сошел с парохода и возвратился поездом в Ленинград.
А через два дня ночью из Москвы приехала похудевшая, бледная Анфиса с незнакомой пожилой женщиной, Ниной
Порфирьевной, матерью Коли. Леонтьев встретил их как родных, хотя и видел Нину Порфирьевну впервые. Он тотчас
захлопотал со своей старушкой нянюшкой, чтобы дать гостям умыться, накормить их и устроить им комнату.
Анфиса отвела Леонтьева в сторону, рассказала, что Нина Порфирьевна, как только узнала о войне, тотчас
примчалась к Анфисе в Москву, и они обе решили сейчас же ехать в Ленинград к Коле. Его, должно быть, в ближайшие
дни призовут в армию.
Потом Анфиса покраснела и извинилась за то, что она ворвалась к Леонтьеву. Но в гостиницах не оказалось ни
одного свободного номера.
Леонтьев сначала ее не понял, а когда понял, рассердился.
— Вот не ожидал, — сказал он, — что вы с такими предрассудками! И вы и Коля для меня свои люди, хотя и
знакомы мы всего ничего. Этот дом — ваш дом. И чтобы вы мне больше об этом не смели заикаться!
Анфиса взяла руку Леонтьева и тихонько ее погладила.
Они стояли у открытого окна. Была уже поздняя ночь. В комнату тянуло речной сыростью. Призрачный свет лежал
над городом. Гулко отдавались в пустынности улиц шаги патруля.
— Надо выстоять, — сказал Леонтьев. — И сберечь свое сердце. Тогда ничего не страшно.
— Да, — ответила Анфиса, глядя за окно светлыми большими глазами. — Да, Сергей Иванович, — повторила она и,
взявшись за раму открытого окна, долго смотрела на белую ночь и на слабый свет зари над Невой и островами.
АГРАФЕНА
С годами случилось так, что Аграфена начала думать о Чайковском как о родном человеке. Ей все чаще хотелось
поговорить о нем с кем-нибудь, вспомнить старое, но говорить было и некогда и не с кем.
«Дурная я, старая! — бранила себя Аграфена. — Он, может, через год, когда от нас уехал, позабыл даже, как меня
звать. Вот уж верно: чем старее, тем дурее».
Пришла война. Престарелых музыкантов увезли куда-то на восток, дом закрыли, а ключи передали на сохранение
Аграфене. Но за недосугом во время войны она в доме ни разу и не была.
Поздней осенью областной город заняли фашисты. Вскоре начала достигать до Аграфениного села отдаленная
канонада.
Аграфена захворала: ноги ослабели, стали как ватные. А когда оправилась, начала ходить, уже пришли враги. Так
Аграфена и осталась в селе с несколькими маломощными стариками.
Фашисты пришли на серых машинах, с черным оружием, будто они вымазали его болотной грязью. И говорили они
по-болотному, будто квакали. Солдатские головы под разлатыми шлемами были похожи на лягушечьи: с тонкими
желтоватыми губами и белыми ледяными глазищами. Сапоги у гитлеровцев были как ведра — широкие, низкие,
гремели на ходу.
В первый же день они деловито повесили на березе свойственника Аграфены, лесника Онуфрия, за то, что застали
его на мосту через лесную речушку, когда он подпиливал сваи. Но все равно вышла у фашистов задержка. Мост
пришлось разобрать и строить на его месте новый. Для моста солдаты начали валить лес. А дальше — больше, уже
валили его целыми кварталами, и так безобразно, что пни оставляли высотой с человеческий рост. Бревна тащили на
блиндажи и укрытия. А потом привезли лесопильную машину, начали пилить доски и отправлять их в свой тыл, должно
быть в Германию.
Был еще в деревне девятилетний мальчик Пашка. Он заболел, когда все уходили, и остался с Аграфеной. Он
прикидывался дурачком, гундосил, приставал к солдатам, клянчил у них невесть что: коробки от сигарет, патроны,
пуговицы. Пашка вошел к ним в такое доверие, что солдаты только похохатывали над ним, дергали за вздернутый нос
и даже подарили ему зеленый старый мундир. Пашка лихо носил его внакидку на одном плече, как пиджак. Мальчонка
целыми днями шастал по селу и лесу, все разузнавал и рассказывал Аграфене.
Стояло то время года, когда осень уже вылила все дожди, а ветер ободрал с деревьев последние листочки.
