и идиотом прослывёшь, а в остальном – без проблем, можем повторить. Что барахлом оброс и счётом в банке, много меняет снаружи. Похаживаешь по своей, неколебимо собственной, квартире голым, промежность лениво почёсываешь. Выбрасываешь кроссовки, хотя подошва ещё не совсем отклеилась, подклеить можно. Было бы. Коньяк вечерами попиваешь настоящий, из дьюти фри, а не импортозамещенную мочу из неведомых подвалов. И на измотанное краснолицее закатное солнце по-над морем посматриваешь.
Внутри стареет, снаружи меняется, а вовне – нет, ничего не меняется. Там, где жизнь есть константа.
5
- Рожу я от вас детей, Семён Маркович, и что я с ними делать буду?
Что я мог ответить? Разве что пообещать утопить ублюдков в ведре, весь помёт, ни одного бастарда себе не оставить. Может, это ее утешило бы, не знаю.
Пожилой физик Фёдор Иваныч, по-домашнему широколицый и глубоко морщинистый, по-гренадерски широкоплечий и по-военному прямоспинный, всех своих учеников звал негодяями. И не своих тоже.
- Они всё-таки дети, - пыталась урезонить его директриса Людмила Михайловна.
Имя её звучало раздольно, она же, вопреки тому, была низкорослой, короткорукой и пузатой, за что и стар и млад звали ее Колобком.
Фёдор Иваныч смотрел на нее снисходительно сверху вниз, кивал, будто бы соглашаясь, но изменить себя не мог, потому что не мог изменить себе. На педсовете на вопрос, сколько человек из его класса едет на турбазу, ответил твёрдо:
- Тридцать пять негодяев. Два негодяя болеют, троих родители не отпустили.
- А родители почему против? – удивилась директриса, хотя удивляться надо было беспечности тех, кто был за.
- Потому что сами негодяи, - толково объяснил Фёдор Иваныч.
Каждый новенький хочет себя проявить, и это не только детей касается. Лучший способ привлечь к себе внимание – громко возмутиться несправедливостью. Совсем молоденькая, сразу после пединститута, училка начальных классов по имени Не-Помню-Как, с двумя хвостами русых волос, подвязанных широкими синими бантами, и с нежной кожей молочного поросёнка, возмутилась не очень понятно, но требовательно:
- А девочки?
И раскрыла бледный бутон узких губ, чтобы отстоять справедливость.
Продолжить Фёдор Иваныч ей не дал, бросил, не глянув в её сторону, в душное пространство тесного для взрослых класса:
- Негодяйки.
Училке Не-Помню-Как, поскольку она только-только вылупилась, никто не рассказал о двух болящих из седьмого вэ, где Фёдор Иваныч классно руководил. Одного откачивали в больнице после отравления клеем «Момент», другого – вернее, другую – выперли из травмопункта, где-то подштопав, где-то полив зелёнкой расцарапанные кошкой филейные части промежности. Она – негодяйка, а не кошка, хотя и кошка, хорошо разобраться, негодяйка – накапала на кое-какую сокровенную свою часть валерьянки и занялась котоложеством. Пароксизм страсти чуть не сгубил то животное, что побольше, – полноватое для своего возраста, пустоглазое, изнывавшее.
- Не трите глаз, Семён Маркович, - говорила любимейшая из всех Нинок Нина Леонидовна.
Я её часто теперь вспоминаю. Каждый раз, когда тру глаз.
6
Не, ну, всё не так просто, конечно. Если б все мои печали кончались на том, что меня девушка бросила, то счастливей человека, чем я, и не сыскать было бы. Она-то, в конце концов, живой оставалась, двух девчонок родила красавиц, беспримесных, как и мечтала, со вторым мужем развелась, здоровье себе залечивала – словом, временами унывала, но никогда не отчаивалась.
Не помню, сколько ещё неизбежных горестей мне на тот момент предстояло, но абсолютно точно помню, что тогда не все ещё состоялись, ещё оставалось, за что и за кого держаться.
Она попыталась вытащить пробку и выпустить джинна. А это совсем не то, что потереть рукавом халата лампу. Совсем не. В лампе джинн компанейский, доброжелательный, а в бутылке – угрюмый нелюдим, которого лучше вообще не трогать, даже если он тебе лучезарно улыбнулся.
Страна была бредовая: в прошлом году одна, в этом – другая. Дома, вроде, на своих местах стоят, троллейбусы, вроде, по тем же маршрутам однообразно таскают в брюхе народишко с теми же потёртыми мордами. Но в прошлом году с тремястами баксов в кармане ты, то есть я, целый месяц миллионером себя чувствовал, девчонок в ресторанах кормил, и ещё сдача оставалась. В этом – без девчонок и ресторанов – с тыщей баксов весь месяц чувствуешь, как дух блаженством наливается, и стараешься хотя бы баксов семьдесят сэкономить на виски в дьюти фри. Или шестьдесят. Или – ладно, хер с ним – хватит пятидесяти. Потом всё немного обратно откатывается, потом снова вздымается. Сраная синусоида. Возрастающие колебания, затухающие колебания, протухающие колебания. Заколебали.
Те, кто жил внутри, привыкали стремительно. Что там было год назад, уже никто и не помнил. То, что есть сейчас, всегда таким останется – в этом были уверены, хотя и понимали, что не. Иногда и последний болван смутно подозревает, что жизнь есть константа, только сформулировать не может.
Снег днём подтаивал, ночью его подмораживало, тротуары чистили скудно, и небо было цвета молока, разбавленного грязной, как снег в городе, водой. Я через неделю улетал, хотел увидеть ее, поболтать, помолчать. Для меня это было чем-то вроде зарядки аккумулятора для мобильника, и никак я не предполагал, что она меня разрядит вчистую. Обнулит.
Бывают зловещие знаки. В забегаловке, претендовавшей на гордое звание ресторана, не оказалось скотча, и мне пришлось давиться китайским вином – правда, хорошим, но не для того, чтоб его пить. Такое вино в качестве приправы использовать, когда мясо жаришь, - одно удовольствие. Не встать сразу и не уйти молча, ничего никому не объясняя, - это уже был подвиг любви.
Сама забегаловка жалась – щемилась, как другая моя Нинка сказала бы, – к стеклянному офисному зданию, сама была такой же синей стеклянной и баранам, которые проводили тут обеденный перерыв, представлялась верхом роскоши. От синего стекла тошнило, от одинаковых морд молодых белобрысых баранов – остриженных, ясное дело, но всё равно довольных,– от их одинаковых костюмов и галстуков подташнивало, от китайского вина першило, и я всё безропотно терпел, как сраный мазохист, лишь бы видом Нины Леонидовны насладиться.
Нет, ну, это ж понятно – реальность уже никуда не плыла, не смещалась, не пропадала, вела себя по-взрослому. Всё равно было хорошо.
Было. До последнего момента.
7
Мне это ощущение знакомо – когда сирена неожиданно завоет. Гудит так, что внутренности вибрируют. Надо или всё бросать и бежать туда, где более-менее безопасно, или продолжать попивать кофе и покуривать сигарету. Первое умнее, я понимаю. Второе мне привычней. Будь я настоящий Семён Маркович, солидный, пузатый, в костюме, – склонялся бы к первому. А я же не. Да и фиолетово мне всё. Нет, вру. Сейчас-то – да. А тогда – ещё нет. Что-то ещё предстояло, неизбежно.
Когда на обратном пути Нина свет Леонидовна сказала, запинаясь на каждом слове, что она хочет меня спросить, но не решается, я в укрытие не бросился, а пялился, дурак дураком, на родные просторы, медленно тающие, серые и шумные, с трамваями, троллейбусами плюс запруженные до невозможности машинами.
Удивился, конечно. Чего это она не решается? Застеснялась, что ли? Процессор мой стал шустро-шустро перебирать варианты – может, я до какого-то её сокровенного места лет пятнадцать назад не дотянулся? Может, есть ещё чего стесняться? Или у меня процессор никудышный, или программное обеспечение подвело, но я её, Нину Леонидовну, благожелательно ободрил – мол, чего стесняться-то? Свои люди.
Она сама когда-то сказала: тут все свои – помогут если что. Кругом, значит, все чужие, злые, равнодушные, а тут свои, сердобольные, с ахами, охами, ватой, бинтами и стетоскопами. Помогут. Вот я и помог. Не услышал сирену. Не чмокнул в щёку и не побежал в бомбоубежище, то есть на троллейбус. Настоящий-то Семён Маркович улыбнулся бы снисходительно и знаком шофёра подозвал: мол, пора, поехали. Сел бы в чёрный джип с синей мигалкой на крыше, помахал благожелательно Нине Леонидовне пухлой ладошкой, закурил сигару и вздохнул с облегчением: фух, пронесло. И джип взвыл бы сиреной: раздайся, грязь, говно плывёт.
А я ободрил её с блаженной улыбкой идиота: говорите, мол, не тяните.
- Я хотела спросить, - в третий, наверно, раз захотела она спросить, когда мы уже шумный грязный перекресток переплыли и по тихой улочке подошли к ее тихому дому и зашли во двор, со всех сторон закрытый такими же старыми благородными полнометражными четырёхэтажками. – Какие у нас с вами отношения?
Перед самым подъездом, перед дверью, отсекающей прошлое. По сценарию у нее, наверно, так было. Не раньше, чем.
- Дружеские, конечно, - если удивлению моему и был предел, то пролегал он где-то вовне, где жизнь есть константа.
И глуповато, растерянно добавил:
- После всего.
Хватило ума не уточнять, после чего. Да и зачем – будто она сама не знала, что один раз уже убила меня.
- В таком случае, - она окаменела лицом, - не звоните мне больше.
8
- Редкостная задница, - Паше я ничего не рассказал, ограничился заключением. Вступление, заключение – как даты жизни. Вместо основной части – тире.
- У-у-у-у-ва! – сказал Паша.
- Там вон она живёт, - я ткнул пальцем в потемневшее пространство, густо расцвеченное фонарями, окнами, фарами. – От памятника мужику в сапогах направо, наискосок через перекресток и один дом пройти. Может, два, не помню. Видишь, там стеклянная башня из старых, квадратных. Она как раз на перекрестке, где троллейбусы поворачивают. А наискосок жилой дом – верхушку видно. Вот у нее такой же, только там, подальше. Двор закрытый, сквер, тишина, благодать. И квартира такая же пышная, как твоя. Вроде, даже побольше. Трёшка у них, кажись.
- Эхм, - сказал Паша. – Так ты ее видел? Ну, когда с книжкой ходил.
- Нет, слава богу, нет.
- Так, а-а-а, хм, - стоит Паше чуть-чуть выпить, он становится ужасно многословен.
- Холодно чо-то стало, - я попытался сменить тему, чтобы никому, включая себя самого, ничего не объяснять.
Да и чего объяснять-то было? Чего она от меня ждала? Радости по поводу испускания джинна из бутылки, наверно. Свободен, свободен, наконец-то свободен. Другой джинн, не такой терпеливый, порвал бы ее на месте, а я только бровь поднял. Даже не так – сама поднялась, непроизвольно. И спросил я, дугою выгнув бровь, не надо ли мне теперь квартиру где-нибудь поблизости купить. Имея в виду, но не сказав: дворец построить за одну ночь. И почувствовать себя счастливым, что и до меня наконец-то очередь дошла, до метиса, не годящегося для производства детей.
Засранка. Повернулась и ушла. Скрылась. Пропала.
- Так ты ещё раз пойдёшь? - Паша расплескал остатки бренди по рюмкам, и даже в темноте было понятно, что сразу задумался над второй бутылкой.
- Куда? Смотреть? Не, – в сгущенных сумерках стало так прохладно, что пьянелось с трудом, неохотно. – За каким хером? Не увидел - и не надо. Будем считать, что повидались.
- А-а-ву-а, - жизнеутверждающе сообщил Паша. – Не будем из бутылки вылезать. Мы джинны потому что.
- Ага, - уныло согласился я с неизбежным. – Наполовину-то я всяко
