Серый мартовский наст окропился волчьей кровью. Но дело было сделано: волк выиграл время – волчица была спасена. Теперь можно было и умереть достойно. Волк каким-то непонятным образом перекувыркнулся через голову, разбросал собак и бросился на «Буран». Он облегчил охотникам задачу: до этого они не решались стрелять в эту кучу-малу из-за боязни попасть в собак. Теперь стрелять было можно.
Последний раз спружинили мускулистые волчьи лапы, мелькнули перед глазами лес и хмурое мартовское небо. И кто бы что ни говорил, он сам сделал свой выбор и ни о чём теперь не жалел и ни в чём не раскаивался.
Волчица наблюдала за этим уже с другого берега. Пули поднимали снежную пыль возле её лап, и, увёртываясь от них, она прыгала по сторонам, переступала с ноги на ногу, но почему-то не убегала. И одному только Богу известно, что творилось в её душе.
Из толпы выходит подвыпившая Карка, с желтым, словно восковым лицом, вся в каких-то фурункулах (поговаривают, что у неё сифилис) и тянет Сыча за рукав:
– Пойдем, сейчас и у нас с тобой любовь будет!
– Уйди, сюка! – вырывается Юрка. – Сейчас как дам прикладом промеж глаз – и ляжешь тут рядом с волком!
Ему наливают ещё стакан водки, он выпивает и, вдруг, к удивлению всех, начинает навзрыд плакать. Сам стыдясь этих слез, он садится на корточки возле убитого волка и закрывает лицо полой халата.
Мертвый волк с широко растворенной пастью и вывалившимся наружу алым языком, словно беззвучно хохочет над Юркиным горем. Пуля от карабина вошла точно в грудь и вышла со спины между лопатками, по траектории полета пули было понятно, что стреляли снизу вверх. Смерть застала его в прыжке.
Юрку уже больше никто ни о чём не спрашивал, глядя на него и на Карку, всем и без того всё ясно: Юрка позавидовал волчьей любви.
Размазывая кулаком крупные, как градины, пьяные слезы по обветренному лицу, Юрка выглядел смешно и нелепо. Какой он охотник? Вон они, охотники: в унтах, в меховых «пилотах», в белых комбинезонах, карабины у них с оптическими прицелами, румяные, здоровые, в каждом по центнеру веса – сытые, ухоженные. А Юрка – такого соплёй перешибёшь: в стоптанных, прожженных у костра валенках, в этом смешном халате, с проволокой вместо пуговиц, вооруженный старенькой двустволкой – какой же это охотник? Горе, а не охотник! Охотники не плачут, а этот распустил нюни. Городские, настоящие охотники усмехались в усы, к ним инстинктивно льнули деревенские бабы, а Юрка безутешно плакал.
Сегодня он отомстил за съеденного бычка, но смерть его обидчика не принесла ему удовлетворения и место обиды в душе теперь заняла странная, непонятная тоска, пронзительная, как волчий вой, и гнетущая, как могильный камень. Юрку мучили сомненья: что-то он сделал не так, не то, опрометчиво, не по совести, и этого уже нельзя было поправить, переиграть, но что именно – Юрка не знал. Пока не знал…
По следам волчицы
А ведь назови кто-нибудь Юрку Сыча романтиком, он бы обиделся. Интуитивно почувствовал бы крестьянской душой в этом красивом, но не совсем понятном слове, какую-то скрытую червоточину, красивую, но совершенно бессмысленную мишуру, типично интеллигентские сопли с сиропом. Романтизм для него был синонимом ветрености, а, следовательно, никчемности. Нет, он – Юрка – мужик, охотник, крестьянин, добытчик и он, как дуб, крепко врос корнями в землю, и никакая буря его оттуда не выковырнет. А романтиков он за свою жизнь повидал немало. Самый наглядный пример – студенты, что каждое лето по реке на лодках сплавляются. Самые что ни на есть неприспособленные для этой жизни люди: ни сеть поставить не умеют, ни грибов себе на ужин набрать. Сиживал Сыч у их костров ночами и песни слыхивал под гитару:
«Мне звезда упала на ладошку,
Я её спросил: «Откуда ты?»…»
Хорошие ребята, и девочки у них умницы и скромницы, а главное, все к Юрке на «Вы» обращаются и всё норовят отчество узнать, а он уже и сам забыл своё отчество – картавый дурачок Сыч, который Карку-шалаву пригрел в своем доме на смех всей деревне. Нравились ему студенты – веяло от них чистотой и молодостью, и этой самой, будь она неладна, романтикой. А уж Юрка для них рад был расстараться: и сома поймает, и картошки молодой из дома принесет с парным молоком (когда ещё своя корова была), и кур зарубит, чтобы не выглядеть халявщиком на чужом пиру. Летом он не охотился, чтил дедовский обычай – всякий зверь и птица летом детей выхаживает. Хорошо принимали его студенты, хотя тоже, небось, за спиной посмеивались над доверчивым аборигеном. Да и пусть смеются, мало над ним смеялись? Эти ребята и девчонки как с другой планеты, на которой не было мирской грязи и повседневной пошлости. С ними Юрка душой отдыхал. Думается, пой они у костра свои песни неделю, так и сидел бы, слушал, глаз не сомкнул. Дивно хороши были песни, и какие нежные девичьи голоса выводили эти незамысловатые мелодии.
Особенно нравились Сычу их «старшины», как он их величал про себя: Вера Павловна и Сергей Иванович – оба уже в годах, далеко за сорок. Думал вначале – муж с женой, ан нет, оказалось – коллеги по работе. У каждого своя семья. Как так бабу свою отпустить в экспедицию с чужим мужиком, да и бабу-то нормальную, приличную, не его Карку – вот, что никак не укладывалось в голове у Юрки. Но ничего плохого за ними Сыч так и не заметил. И вот ещё что подкупало: люди ученые, со званиями, с какими-то изобретениями, заслугами, а беседовали с ним на равных, коньяк ему в кофе подливали, расспрашивали о предках, о местных достопримечательностях, об истории его деревни.
А вокруг ночь, месяц серпом над речкой повис, и дрожит в быстрине Татарской переправы его серебряная рябь. Тишина, темень, и только свет костра освещает одухотворённые лица студентов-туристов. Юрка, выдерживая театральные паузы, рассказывает им, как некогда через это самое место переправлялся с войском хан Батый, единственное место на десятки верст вокруг, где реку можно перейти вброд, оттого и место это называется Татарская переправа. Вера Павловна и Сергей Иванович поддакивают Юрке. И никто не смеялся над его картавостью, когда он красочно описывал им сгруппировавшееся на противоположном берегу войско Батыя, с многочисленными кибитками, катапультами, таранами. Как боязливо фыркали татарские малорослые лошадки, вступая в незнакомую им воду, а вот за этим лесом уже строилась в боевой порядок первая русская дружина, готовясь к неравному бою. Сыч, конечно, привирал, приукрашая и без того былинный народный эпос, но глаза студентов восторженно горели, слушая его.
Потом опять пели песни, читали умные и пронзительные стихи, иногда и заумные, непонятные, спорили о чем-то возвышенном, а в небо летели искры костра, дым ходил кругами, наполняя глаза слезами. Думается, позови они его с собой – Юрку Сыча – и бросил бы он все здесь, и ушел бы на край света с этими романтиками, как уходит бездомная собачонка со своего прикормленного, обжитого места за первым встречным, почувствовав в нем хорошего человека. Но нет, не позвали, а лишь долго махали ему руками, уплывая вниз по течению. Правда, Вера Павловна, прощаясь, обняла его и зачем-то поцеловала в щеку:
– Хороший вы, Юрий, человек. Берегите себя. Храни Вас Господь…
Потом бегло перекрестила и села в лодку, а он и не знал, как на это ответить. И вновь пришлось убедить себя, что никакой он не романтик, а вольный суровый охотник, добытчик.
Добытчик! Добыл себе, дурак, от родного дома старый амбар и теперь живет в нём. Амбар, правда, добротный, кирпичный, с двухскатной крышей, с потолком, с полом. Стены в три кирпича. У иных в деревне дома хуже, но все одно – постройка для хозяйственных нужд, а не для жилья. Деревенские жители рассудили это так, что Юрке вожжа под хвост попала, и зачудил он пуще прежнего, уйдя из дома после трагикомической истории с волком. Затем и вовсе стал резать и распродавать скотину: кого мясом, кого живьем. Вот не дурак ли, отдать за бесценок корову, которая со дня на день должна отелиться, прокормив её почти всю зиму? Сцена, конечно, была не для слабонервных зрителей.
Корова жалобно мычала и вырывалась из чужих рук, не понимая, в чем она виновата, за что её выгнали на мороз из родного хлева? Разве не она давала по ведру жирного молока, приходила домой сама из стада, исправно телилась и даже тот бычок, из-за которого начался весь сыр-бор был её сыном. А что не уберегли его, так разве это её вина? Сыч же, стараясь придать своему лицу самое грозное выражение, пряча от народа слезы, сек её кнутом и гнал с глаз долой, как прокаженную.
Корову Сыч продал в другую деревню, но весь май она убегала из чужого стада и приходила на свой старый двор, и Юрка вновь лупил её кнутом, но делал это с таким видом, как будто сёк самого себя, чувствовал, как у него на душе рикошетом вздуваются кровавые рубцы от тех ударов. Вырученные деньги за скотину Сыч поделил с Каркой поровну, свои положил на сберкнижку, а что со своей половиной станет делать его беспутная сожительница – его уже не касалось. Но верилось втайне, что подастся она куда-нибудь с деньгами, приживется ещё у кого-нибудь или вовсе сгинет, развязав ему руки.
Карка же верила, что Юрка, в конце концов, перебесится и остепенится и вновь станет тихим и покладистым, тем самым незлобивым мужичком, к которому она привыкла. Ведь жили же тихо, мирно, и на` тебе: принесли черти ту волчью парочку, из-за них вся жизнь наперекосяк пошла. Как вновь вернуть Юрку в дом, Карка не знала, и никто не знал, а хоть бы и знали, не сказали – чужая она тут всем была, приблудная. Никто её больше, кроме Юрки, не пожалеет, никому она не нужна. Это ж надо так опостылеть человеку, что из-за неё он среди зимы перебрался из дома жить в амбар. Перенёс туда ржавую буржуйку из сарая, обложил её кирпичом, чтобы не так быстро остывала, сколотил деревянный щиток под кровать, что-то там стряпал на электрической плитке, утеплял входную дверь, выводил в единственное в амбаре маленькое оконце печную трубу. Что и кому он хотел доказать – непонятно. Чудак человек.
Вот и сейчас Юрка лежал на своей импровизированной кровати и смотрел в маленькое окошко под потолком, а там был виден лишь квадрат неба с пышным кучевым облаком. На дворе уже стоял июль месяц, и труба буржуйки была снесена обратно в сарай.
Странно, вот если смотреть на небо целиком, то такого не увидишь, рассеется взгляд и выхватит массу ненужного, а это окошко с куском неба – как капля воды под микроскопом. Если приподнять голову чуть повыше, то виден будет электрический провод и
Огромное Вам спасибо за эту повесть!
С уважением -