Однажды на очередной краже продуктов из супермаркета Пашку поймал за шиворот милиционер и заломил руку за спину:
– Беги! – крикнул Каринке Пашка, а сам, вывернувшись ужом, всадил в ногу мента нож-бабочку, с которым не расставался. Страж порядка взвыл от боли и ослабил хватку. Верилось, что ещё секунда и Пашка будет на свободе, но на помощь менту уже бежал охранник из магазина и тогда Карина превратилась в настоящую боевую подругу: она схватила железную тележку и покатила её в сторону охранника. Удар тележкой пришелся охраннику в пах, и тот, не ожидая такого подвоха, буквально сложился пополам. Пашка вырвался.
Они долго петляли дворами, затем, поймав такси, выехали за город – пришлось потратить часть запаса. Казалось бы, опасность миновала. Самое разумное было уехать отсюда подальше, но Пашка боялся, что на вокзалах их уже пасут, хотя кто знал, что они залетные. Рука, вывернутая ментом, распухла и сильно болела. В тот вечер, едва дождавшись темноты, залезли в какой-то дачный домик, на сей раз без ужина и без электричества. В этом садоводстве кто-то уже успел похозяйничать до них, срезав все алюминиевые провода. Ревизия в доме дала самые скромные результаты: нашли в тайнике террасы под полом несколько банок тушенки и бутылку какой-то самодельной наливки, зато в буфете прямо на открытом месте стояла початая бутылка водки. Каринка пила наливку, Пашка, чтобы унять боль в руке, выпил водки. Закусывали тушенкой, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.
Через несколько часов Мезенцева начало тошнить и он стал корчиться от резкой боли в желудке. Обнимая его, чтобы успокоить, Карина даже сквозь синтепоновую куртку и вязаный свитер, слышала, как учащенно и неровно бьётся его сердце. Пашке постоянно хотелось пить, и она еле успевала топить ему снег руками. Больше всего она боялась, что он заснёт и не проснётся. Дальше – хуже, ближе к полуночи у него усилилась головная боль, и он стал заговариваться, из-зо рта ручьем полились слюни. До ближайшей трассы было километра три. Только к утру она дотащила его до дороги на оцинкованном корыте. Пашка уже был без сознания. Сомнений не было – кто-то оставил в доме специально на видном месте отравленную водку. Но Пашка выжил, хотя Каринка его больше никогда не увидела. В больницу к нему попасть она не могла (она ведь тоже была в розыске, без документов), а потом его перевели в спецприемник, а возможно, и в следственный изолятор. Как жаль, что за долгие и романтические ночи они не придумали, как дать знать друг о друге на случай провала.
Потом уже больше ничего в её жизни хорошего не было: грязь, мерзость и никакого просвета. Проститутки, дальнобойщики, сопливые юнцы, старые развратники. Её били дальнобойщики за то, что не могли насытить, удовлетворить, проститутки – за темперамент, который высоко ценили клиенты, а на них – простых жриц любви, уличную, по сравнению с Каринкой, бездарность –смотрели сквозь пальцы. Однажды у неё появилась возможность стать содержанкой одного очень богатого и влиятельного господина, до которого дошли слухи о виртуозности молоденькой проститутки. Но тот из предосторожности сначала отправил её в венерологический диспансер на обследование и лечение, а спустя месяц чуть не пристрелил за то, что она устраивала оргии с прислугой – пуля прошила руку навылет. Ей удалось убежать в лес, всю ночь она пролежала там под поваленным деревом, а вокруг люди с фонарями прочесывали лес, чтобы добить её. Повезло – не нашли. И вновь дороги, люди, а чаще – быдло, лишь анатомически похожее на людей. Да и в неё саму вселился бес сладострастия, даря ей вместо жизни осколки радости, все чаще подменяя радость удовольствием. Она колесила по России от Бреста до Владивостока, от Мурманска до Казахстана, и везде было одно и то же: разврат, грязь, мерзость. В каком-то захолустном городе она случайно встретила знакомую – уже старую и изношенную проститутку из родной Времянки и узнала, что Игорь Брагин повесился в камере, не вынеся унижений сокамерников, а его мать из мести сожгла их дом, в котором сгорела заживо Марья Денисовна – единственный близкий Карине человек. Что-то надломилось в её душе, и теперь, чем больше её унижали и извращались над ней, тем больше она испытывала наслаждения. Чем сильнее втаптывала она свою душу в грязь, тем опустошённей душа становилась. Все эти страдания она воспринимала как расплату за Игоря Брагина, за Пашку Мезенцева, за Марью Денисовну. Каринка превратилась в Карку, в самого демона сладострастия.
Еврейская «мамка» в Одессе – старая горбоносая проститутка, страдающая сахарным диабетом и одышкой, рекламировала Карку клиентам:
– Вы шо?! Не знаете Киру? Так это же Паганини, токо в сексе – сплошная эрогенная зона, возбудит даже мертвого – первоклассный товар. Если она вас не удовлетворит, можете отыметь хоть всех моих девочек, включая и меня…
Как бы то ни было, а первый паспорт Карке сделал Юрка Сыч и то благодаря знакомому начальнику РОВД, страстному рыбаку и охотнику. Думал, что наладится его жизнь, и прошлое Карки останется навсегда за порогом его дома. Наивный…
Недоросли
– Слышь ты, дебил, если мы сейчас придём на речку, а там нет никаких студенток, обратно повезешь меня на себе. – Семнадцатилетний Женька Мартынов – сын продавщицы Зинки в этой компании был спонсором.
Вот и в тот вечер он, незаметно украв у матери ключи от магазина и вернув их на место, отоварил товарищей вином, водкой и прочей снедью: конфетами, колбасой, консервами. Такой фокус он проделывал не в первой раз – знал, что мать в убытке не останется: там обвесит, здесь обсчитает, с какого-нибудь алкаша, который и самого себя-то не помнит, два раза возьмет долг, и дебит с кредитом непременно сойдутся. Женька был крупный «мальчик», наглый и самоуверенный. Ему ещё с младых ногтей внушили, что деньги и связи в этом мире решают все. У его матери Зинки и отца – владельца единственной в округе пилорамы – связи были, конечно, не ахти какие, да и деньги не такие, чтобы нос задирать, но у других и того не было. Сверстник, к которому обращался Мартынов, был ниже его почти на две головы, и из-за меленького роста все в деревне звали его Цыпа, а так – Витька Самойлов. Цыпа – парень от сохи, типичный крестьянский ребенок: мать – доярка, отец – тракторист. Он был вертлявый, потешный подросток, который неплохо играл на гармошке и на гитаре и любил петь песни. Рост он с лихвой компенсировал весёлостью и подвижностью. И, наконец, последний подросток в этой компании – Артём Нестеров (Казамат), представитель так называемой колхозной интеллигенции: отец – бывший агроном, мать – библиотекарь. В целом, это были нормальные ребята: выпивали иногда, курили, пели у клуба под гитару песни, в основном Цоя, и солдатские романсы, но ни один из них свою судьбу с деревней связывать не собирался – вымирала деревня.
А главное – с девчонками было туго. Летом ещё куда ни шло: дачницы приезжали, а вот зимой от тоски хоть помирай. Среднюю школу закрыли лет десять тому назад, за знаниями приходилось ездить за десять километров в райцентр на рейсовом автобусе. Слава Богу, отъездились, экзамены за 11-й класс сдали – теперь катись куда хочешь, и каждый уже приблизительно знал, куда он покатится: Артём по осени – в армию, а там или в полицию, или на сверхсрочную службу. Удастся получить высшее образование – может быть, выбьется в офицеры. Женька Мартынов (Пупок; эта кличка ещё к его пращурам прилипла, а теперь и он унаследовал её) в армию не собирался – родители «порешали» этот вопрос с военкомом и теперь он был «насквозь больной». Пупок, понятное дело, по родительской стезе пойдёт в купечество – в Туле у тётки своя кондитерская мини-пекарня, обещала пристроить, а там, глядишь, и сам заматереет при деле. А Цыпа пока не определился, мечтал стать завклубом, но по осени прошлого года клуб закрыли, да и мать его растила одна. Витькин отец погнался за «длинным рублём» и стал вносить аммиак в почву на арендованных неизвестно кем полях (такие поля шли, в основном, вдоль центральных трасс, там сеяли ячмень для пивзаводов), но ненадолго его хватило – умер от рака горла. А батька хороший был, добрый, веселый, работящий; даже умирая, всё шутил, превозмогая нестерпимую боль – ничего не мог проглотить, кроме глотка первака и нескольких ложек бульона. Умирал долго, мучительно, говорил хриплым, свистящим шёпотом и всё шутил, чтобы мамка не плакала:
- Я на том свете подружусь с богатыми людьми и выспрошу у них: кто, куда из них свои кубышки с золотом зарыл, а тебе приснюсь и все расскажу, дом себе с Витькой в посёлке купите с газом, с водопроводом…
«Нет, не потянет мамка культпросветучилище, – думал Цыпа, – нужно самому работать. Может, Пупок по дружбе поможет прибиться к какому-нибудь месту».
Вся троица, хотя и шла с удочками в руках и рюкзаками за спиной, наряжена была явно не на рыбалку, а на свидание. Все чистые, опрятные. А все началось с того, что Цыпа увидел в райцентре студентов-туристов, которые ежегодно сплавлялись вниз по реке и непременно делали стоянку на Татарской переправе, тут Витька и смекнул, что девочки сами к ним плывут, только нужно подготовиться к встрече и дождаться. План всем понравился.
Река находилась в трёх километрах от деревни. Была дорога и короче, через лес, но накануне прошел дождь, грязно, можно было и кроссовки с джинсами испачкать, потому пошли кругом, через бывшее колхозное поле, на котором теперь дачники собирали грибы. Колхоза как такового уже не было. Оставались последние тридцать коров, которых гоняли из деревни в деревню: в одной деревне в коровнике был свет, чтобы доить, а в другой – водопровод, чтобы мыть бидоны. Никто из здравомыслящих людей не мог объяснить эту стратегию председателя, но все знали, что к осени и последних коров не останется. И так на сотни, тысячи верст вокруг – «Россия, нищая Россия».
В том, что молодые ребята хотели подружиться с девочками-студентками не было ничего плохого, если бы они не были изначально уверенны в их порочности. Они даже не сомневались в том, что туристки непременно развращены городом, что они пьют водку, курят, матерятся, как сапожники, и неразборчивы в половых связях. Откуда такая уверенность? Да из телевизора, из газет, из журналов, из новых популярных, растиражированных песен. В их деревню тоже пришла цивилизация: на каждой хибаре висела спутниковая антенна. Исконно крестьянских детей мало того что оторвали от земли, вырывали вместе с корнями, да ещё отряхивали с корней остатки родной земли – их день за днем сознательно развращали, подсовывая им лживый образ успешного, крутого мужика-мачо: самоуверенного, циничного, богатого, окруженного
Огромное Вам спасибо за эту повесть!
С уважением -