– Ну, вот теперь от тебя пахнет, как и от всех мужиков – псиной. Собирайся домой, мамка заругается.
К обеду у Пупка на лице уже красовался красивый бланш под глазом и опухла разбитая губа. Оказывается, продавщица Зинка перед поездкой с сыном в Тулу посчитала весь товар в магазине, а тут на тебе – подарочек, да у неё за неделю столько навару не бывает, сколько родной сынок вынес за один вечер. Отец младшего Пупка был скор на руку и немного попортил портрет сыну. Жаль, что он пока не знал, что они с сыном теперь не только родня по крови, но и по Карке. Мать пошла с родителей товарищей взыскивать деньги за украденные продукты. Впрочем, это уже мелочи.
Младшему Пупку с легкой руки Карки масть покатила. В этот же вечер ему почему-то решила отдаться Маринка Вербина, а ведь тоже целку из себя строила, а там дорожка-то уже езженая, не зря, видно, в райцентре квартиру снимала. Долгожданная близость с его девушкой Женьке показалась какой-то тусклой и пресной, бревно бревном – отдалось как будто милостыню оказала. По сравнению с Каркой – бездарь.
Пока Мартынов ездил в Тулу, та отдалась ещё кому-то, а тот, в свою очередь, тоже подарил какой-то девице чудную ночку – лето, сеновалы, пора любви, романтика. И пошло-поехало. Главное, Женька по секрету всему свету разрекламировал Карку так, что к ней в дом, пока Юрка рыбачил, повалили толпы сексуально озабоченных малолеток…
Развязка
До полнолуния не хватало нескольких дней, но все равно луна светила так ярко, что Сыч, не напрягая зрения, видел всё вокруг. Разглядел даже карту на пачке «Беломора»: все реки и излучины, и даже сам знаменитый канал. Лениво дымил костёр, шипели и плевались влагой сырые брёвна, а в воздухе уже чувствовалось приближение весны. Лес спал чутко и тревожно. Его овраг походил на колодец. Со всех сторон Юрка был окружен частоколом леса, густого, непролазного. Он специально не взял с собой собаку – знал куда идёт и зачем. Будь здесь волчица, она убила бы собаку первой, и он не смог бы прийти к ней на помощь, не позволяли лесные дебри. Он-то ладно, сам виноват, а псине-то за что гибнуть? Хорошо бы было, если б они договорились как-нибудь с волчицей, меньше всего он хотел её убивать. Ведь можно же как-нибудь поладить – Юрка помог бы ей даже вырастить волчат, а потом пусть бы шла со своим выводком, куда глаза глядят, мало ли мест на белом свете. Можно жить и здесь. Сыч готов был поклясться бессмертием своей души, что никому не выдал бы это место. Но так, наверное, не бывает – слишком хорошо для всех.
Опять стал думать о Карке. А ведь не будь Карки в деревне – её все равно из кого-нибудь сделали бы. Она была просто необходима, как резко отрицательный пример. Разве мало баб от мужиков гуляет, или все такие правильные, или никто про это не знает? Знают, но молчат. А почему? Родня кругом: сестры, золовки, кумушки – есть поддержка. Попробуй кого-нибудь тронь – со свету сживут. А так они на фоне Карки очень даже порядочные. А объявись тут праведница какая, эти лицемерки первыми бы взвыли, она стала бы им как кость в горле – всей деревней принялись бы на ней черные пятна выискивать. Не в их пользу пример бы был. Поганый народец, пакостный, лживый, двуличный. Те же мужики нажрутся пьяные, как свиньи, и бегут к Карке на своих «правильных» жен жаловаться, плачутся, обсуждают их с ней, а потом ту же самую Карку и презирают за её бабье сострадание. Пока Карка в деревне – жены за своих мужей спокойны, уж она-то точно их из семьи не уведёт. Такого дурака, как он, Юрка Сыч, чтобы с ней жизнь связал, по всей России ещё поискать нужно. Хотя ему-то что, Карка его квартирантка – он, после первого же её загула, в половую связь с ней больше не вступал – брезговал, это как есть из грязной чужой посуды. Определилась бы куда-нибудь, сучка.
Но думать о Карке не хотелось, и Юрка стал думать о лесе: как так произошло, что лес остался без хозяина. Вернее, сразу много появилось у него алчных хозяев, которые умели только брать, снимать пенки с вверенного им хозяйства: пилили, вывозили, уродовали, строили особняки в заповедных зонах – в дубравах или борах, а то, что деревья болеют, старались не замечать. Горько было видеть листья вековых дубов-великанов в мучнистой росе или страдающих пятнистостью. Ели и сосны тоже всё чаще попадались больные разными патогенами, вроде язвенного рака, появилась сосновая тля, а всю эту гадость (Юрка так считал) завозили в лес владельцы элитных коттеджей от экзотических туй и декоративных кедров. Руки погреть на лесе желающих полно, а помочь некому. И он, Юрка, несостоявшийся лесник, без всяких техникумов знающий о лесе всё и вся, – был не у дел.
Он грел на костре куски мяса, несколько раз на ночь заваривал чай и на травах, и чифирь, чтобы не уснуть, приседал и отжимался, чтобы согреться, сушил у огня валенки; волчица так и не пришла, а это означало только одно: нет её в округе. После этого Сыч успокоился, и жизнь его покатилась по накатанной колее, прыгая на ухабах мелких жизненных невзгод, петляя и погромыхивая нехитрыми пожитками, цепляясь, как за придорожные кусты, за прежние привычки.
Наступившая весна вначале порадовала Юрку, но потом огорчила. Сыч и до этого замечал за собой склонность к сентиментальности, но после убийства волка-калеки его словно подменили. От тех пьяных, как показалось многим, слёз его душа словно оттаяла, будто освободилась от коросты, стала нежной и восприимчивой ко всему, как-то непривычно чуткой и ранимой. Душа научилась не только болеть сама, но и чувствовать и сострадать чужой боли, видеть то, чего Сыч никогда не видел раньше, не замечал или не хотел замечать. Ведь скажи кто-нибудь Юрке год назад, что он будет плакать над убитым по весне селезнем, осторожно, словно боясь разбудить мертвую птицу, поглаживая его сапфировые с изумрудным отливом перья на голове и шее, великолепную раскраску, которую способна дать мать-природа молодому и здоровому холостяку в брачный период, – он бы не поверил:
– Ой, сюка, на хрена же ты его убил? – спрашивал себя Сыч. – Тебе что жрать нечего? А ведь он летел сюда за тысячи километров над морями, над лесами, над степями, чтобы здесь найти свою любовь, семью создать, детишек вырастить, а ты? Подманил его манком и ухлопал, как самый последний Иуда, и сам не знаешь зачем.
Юрка тогда хотел бросить этого несчастного селезня, но не бросил, ибо это делало его убийство и вовсе бессмысленным. Но сделал для себя трагический вывод: противно ему стало охотиться, а может, это просто день такой и завтра всё наладится – должно непременно наладиться, как ему жить без охоты?
Неподалеку от лесных озёр, где Юрка охотился, ютилась бывшая деревня Белкино. Теперь из всей деревни, некогда в сто дворов, остался жилым только один дом Ивана Лопухина, остальные – дачники-сезонники. По возрасту Иван годился Сычу в отцы – Юрка с его старшей дочерью Тамаркой в одном классе учился. Дружить с Лопухиным Сыч, конечно же, не дружил, но летом иногда пересекались на рыбалке. Иван был мужик хозяйственный, кулак: полный двор скотины, половину бывшей колхозной техники к рукам прибрал: и трактора, и плуги с культиваторами, косилки, грабли, картофелесажалки – всё выкупил по цене металлолома. А мужик Ванька был рукастый и смекалистый, знал, что нужно сделать, чтобы все это хозяйство заработало. Теперь жил автономно, натуральным хозяйством, поплевывая на все продовольственные программы и дороговизну продуктов, а в своем хозяйстве убытка не бывает. Даже табак свой выращивал. И не просто самосад, а сортовой, уже рассадой в грунт высаживал, и не самокрутки крутил, а набивал папиросные гильзы. Осенью да зимой вечера долгие, сиди перед телевизором да забавляйся подобной ерундой. Единственное, что его связывало с цивилизацией – это электричество, но и тут всегда стоял наготове «экспроприированный» в колхозе дизельный генератор. Летом во время дачного сезона (а у Ивана было три коровы) проблем со сбытом товара Лопухин не испытывал, покупатели к нему даже из соседних деревень посылали своих чад на велосипедах и скутерах за молоком и творогом. С осени по весну возил продавать молочку на трассу, то на УАЗиках (у него во дворе стояли «головастик» и «козел»), то на старенькой обшарпанной «Ниве». Напрямую, через леса и луга, до трассы всего шесть километров. Дачники смотрели на него, как на бога, если бы не Иван – давно бы уже и провода посрезали, и дома все разгромили. А так Лопухин и вспашет, и посеет, и джип из болота вытащит, и Ваньке благодать – лишняя копеечка в дом. До пенсии ещё дожить нужно. На самый черный день пенсионеры в доме имелись: мать Ивана – Вера Федоровна, да супруга – Валентина Михайловна, но их пенсии капали на сберегательные книжки, за ними приходилось ехать в райцентр за двадцать с гаком километров. Хлеб пекли свой, покупали только муку мешками да сахар на самогон и варенье.
Бывало на речке как начнет Иван свою жизнь расписывать – у Сыча слюнки текли от белой зависти. Дом, семья, ни от кого человек не зависит, ни от белых, ни от красных, что потопал, то и полопал. Никакая тварь в твою жизнь не лезет, а в межсезонье и вовсе благодать: накинул «сопли» на провода и подключай хоть черта: пилораму, сварочный аппарат, рубанки, фуганки, обогреватели – мертвая деревня, какие проверяющие энергетики туда сунутся? Да и вся шантрапа в округе, что любила совершать набеги на дачников, знала, что Ванька Лопухин шутить не будет: у него два «кавказца»-волкодава по центнеру весом каждый и карабин «сайга», а там, может, и пулемет где на чердаке стоит в заводской смазке, лентой заправленный – мужик с умом, хозяйственный, а места там глухие, канешь в небытие, как камушек в омут, вовек никто не сыщет.
Единственное, что омрачало Ивана Лопухина – это его младшая дочь Настя. Та удалась в свою прабабку – в Лопухину Марию Ивановну, умершую несколько лет назад на 98-ом году жизни, до последнего дня исполняла свои обязанности, которые она сама на себя возложила, – следить за курами. Умерла от того, что, как говорил Иван, уморилась жить, а так у неё даже и карточки-то амбулаторной отродясь никогда не имелось – это был не человек, а какой-то вечный двигатель, здоровья ей Господь отпустил на
Огромное Вам спасибо за эту повесть!
С уважением -