красивыми женщинами. Как-то не верилось в то, что девочки-студентки поплыли по реке за красотами природы и что им захотелось романтики, а не экзотического секса в лесу, в палатках, дикого и страстного. Вина ли ребят с том, что выросло целое поколение крестьян, не умеющих ни отбить косу, ни запрячь лошадь, ни наточить пилу, ни починить трактор? Политика временщиков сделала и их временщиками на своей же собственной земле.
Вот, казалось бы, прошло несколько десятков лет, как исчезли тучные стада колхозного скота, а река изменилась, поросла ивняком и борщевиком, заливные её берега затянулись тиной. Оно и понятно, когда раньше минимум два раза в день, тысячи раздвоенных копыт коров до земли вытаптывали все в округе, идя на водопой, скотина делала благое дело – чистила русло реки, поднимая муть, мешая образоваться тине. Теперь к реке можно было подойти лишь по еле различимым в густой траве заливного луга рыбацким тропам. Густая, нетронутая трава вымахала по пояс. Теплый летний ветер лениво гнал за горизонт пеструю рябь лугового разнотравья.
Свои уловистые заветные места рыбаки держали в тайне, только ближе к воде они облагораживали берег: вырубали лопатами ступеньки, ровняли площадки, окашивали тропинку, опиливали ветви лозинок и ивняка. Друзья перепробовали несколько мест, но все они не устраивали троицу: где-то сильное течение, где-то плантации кувшинок, где-то было просто тесно рыбачить втроем.
– Может, здесь станем? – предлагал беспокойный Цыпа, уставший лазать по травяным дебрям. Его маленький рост явно этому не способствовал. Казамат и Пупок бегло осматривали место, переглядывались, соображая.
– По-моему, туфта, – говорил Пупок.
– По-моему, тоже. Ни присесть, ни прилечь, а роса падет – все в глине будем, – резюмировал Казамат.
– Ну, давайте хоть где-нибудь приткнемся, у меня уже вся морда от крапивы горит, – канючил недоросток Витька.
– Терпи, суконец! Сам эту кашу заварил, ещё и жалуется, захотелось ему городских шмар попробовать. Смотри, водку поколешь – утопим тебя к хренам в этом омуте вместе с рюкзаком и с удочкой. – Пупок раскраснелся, вспотел, и его русый чуб прилип ко лбу, но Женька не унывал, чувствовал, что это только начало их приключения.
Друзья вновь выбирались наверх: ноги путались в траве, леска удочек то и дело цеплялась за бурьян. Вскоре показалась и Татарская переправа, подошли. Ещё издали увидев Сыча, решили не светить водку и спрятали рюкзаки в крапиву. Юрка сидел на корточках возле костра и что-то колдовал над углями. Подошли, поздоровались. Встреча с Сычом не входила в их планы.
– Вот речной упырь, откуда он тут взялся? – Пупок не любил Сыча – тот когда-то отказал ему от дома, приревновав к Карке, да ещё пригрозив пристрелить обоих. А дело-то было почти на мази, Карка вилась вокруг него, как кошка: то грудью ненароком зацепит, то, как бы невзначай, по ноге рукой проведет. Играла она с Женькой, как кошка с мышью, а тот робел, смущался, не зная, как скрыть эрекцию. По деревне ходили слухи, что это ни первое её увлечение молоденькими ребятами, пацаны постарше уже побывали в её объятиях и оценили виртуозность многоопытной блудницы, а вот юному Пупку не повезло – рассекретили. Но с тех пор Карка не выходила у него из головы.
Сыч посмотрел на рыбаков с усмешкой.
– Клюет?
– Если бы клевала, тут народу было б, как на вокзале – видите народ?
– Не-а!
– Тогда и спрашивать не хрен!
– А ты поймал чего?
Сыч ухмыльнулся:
– Я-то за рыбой хожу, а не из ног глухоту выбить – глянь в садке, – в приподнятом из воды садке шумно плескались десятка четыре крупных лещей и красноперок, – щучку взял утром на три кило, ночью на сома пойду.
– А щука где?
– Продал рыбакам вроде вас, бакланам, – Сыч достал из углей запеченную в глине рыбину и отодвинул её в сторону остывать, – печеного голавля будете?
Друзья отошли в сторону пошептаться, решили угостить Сыча водкой, но весь запас не светить. Цыпа пошел к рюкзакам, Пупок и Казамат присели к костру.
– Значит, можно не разматывать удочки? – спросил Казамат.
– Вы придурки? – улыбнулся Сыч и пояснил: – Это же река: у каждой рыбы своё время и своё место. Тут нет такого, чтобы ничего не ловилось, и нет такого, чтобы ловилось всё сразу; можно на перекате поблеснить попробовать, но вы здесь всю снасть оставите, не знамши дела.
– Водку будешь? – спросил Пупок
– Нальете, выпью. Хорошо тут у нас – тихо. – Сыч как яичную скорлупу охотничьим ножом стал колоть глину на печеной рыбине. Чешуя отваливалась вместе с глиной, исходящий от рыбы пар вкусным ароматом наполнил воздух. – Вот так я, братцы, и живу, лес и река кормят, как зверя.
– Слышь, Юрка, я сегодня в городе студентов видел, ну этих, туристов на лодках, что каждый год плавают, небось, к вечеру приплывут, – пустил «леща» Цыпа.
– Приплывут послезавтра.
– Они чего два дня десять километров будут плыть? – не поверил Пупок.
– Десять – это напрямую, а река, как змея, извивается – тут все сто двадцать, а они за день сорок километров одолевают, не больше.
Друзья посмотрели на Цыпу так, что тот съёжился, как от холода воробей, и стал ещё меньше:
– Это точно? – переспросил он.
– Точнее некуда. Могу даже сказать, где они стоянки будут делать.
Друзья заметно скисли от такой информации – зря намылились, бриться не придется.
– Цыпа, козёл, меня мать удавит, если узнает, что я в магазин залез, ладно бы хоть для дела.
– Придём послезавтра.
– Послезавтра я уже в Туле буду у тётки. А я как дурак презервативов набрал… Ну, Цыпа, заплатишь мне за водку и прочее, распишу на троих по справедливости.
– Да пошёл ты на хрен, тебя что силком заставляли водку воровать или какой уговор был? В Туле купишь порно-журнал, закроешься у тётки в туалете и представляй себе и студенток, и монашек, и торгашек, хочешь с презервативом, хочешь нет, – Витька хоть и мал был ростом, но задирист. Артём улыбался. Такое с его друзьями часто случалось.
Вновь вернулись к костру. Выпили ещё бутылку. Сыч быстро захмелел и ушёл спать в свой шалаш, который он построил неподалеку. Вернее, шалаш Юрки тут стоял всегда – в сезон в деревню не набегаешься, а там все запасы: соль, хлеб, папиросы. Он тут же солил и вялил рыбу, тут же и продавал перекупщикам.
– Вы как хотите, а я сегодня к Карке пойду, пока Сыч тут за пескарями гоняется, на безрыбье и рак рыба, – поделился планами Пупок.
– Я – пас! – отрезал Казамат. – Я свой член не на помойке нашёл.
– А прейзики на что?
– Я к этой Карке даже в ОЗКа (общевойсковой защитный комплект) не подойду, будь она последней бабой в мире. Да ну, мерзота какая-то: с мужиком вместе водку пить и идти с его бабой кувыркаться?! И как с ним жить в одной деревне, здороваться?
– Так кто же про это узнает-то?
– Я узнаю!
– А ты, Цыпа? Тебе же, кроме Карки, вообще никто не даст.
– Не знаю, стрёмно как-то. У неё, говорят, сифилис.
– Хренифилис! Это бабы специально слухи распускают, чтобы мужики к ней не бегали. Будь у неё сифилис, тут бы вся деревня давно сгнила.
Витька колебался и даже в тайне завидовал друзьям: один сказал, что пойдет, другой – что не пойдет, сказал, как отрезал, а он – ни рыба, ни мясо. Вспомнилась мать, и стоило только представить её взгляд, как она посмотрит на него, когда узнает, что он был у Карки – от одной только мысли об этом захотелось провалиться сквозь землю со стыда. Нет, и он не пойдет. Пусть Пупок идёт, у них денег до хрена, можно и от сифилиса вылечиться.
Вечерело. С реки потянуло свежестью, в лесу защебетали птицы, как бы подводя итоги долгого летнего дня. Ветер стих, и над речкой недвижимо повисли пышные облака – зазолотились на Востоке и зарозовели на Западе. В травах зазвенели кузнечики. К реке на вечернюю зорьку стали съезжаться рыбаки. Их не было видно, лишь на реке слышалось, как они рассаживаются по своим прикормленным местам, настраивают снасти.
Напрасно Пупок демонстрировал друзьям презервативы с разными вкусами и спецэффектами, к Карке идти они не хотели. Потом из шалаша вышел Юрка:
– Всё пьете, алкаши! Накидали мне тут пакетов, бумаги.
И Женька Мартынов не успел и глазом моргнуть, как его презервативы, завернутые в целлофановый пакет, полетели в костер. Пламя несколько раз лизнуло их и превратило в пепел.
Для Казамата и Цыпы вопрос о походе к Карке был закрыт.
Подходя к дому Юрки Сыча, пьяный Пупок, шатаясь, бранил свою подругу односельчанку и одноклассницу Маринку Вербину, вот что ей было не дать ему, Женьке, ублажить свою плоть. Даже не ублажить, а унять, обуздать, смерить, истощить, черти её дери! Нет, ей, наоборот, нравилось, доводить его до белого каления своими ласками и поцелуями, а потом бежать домой по первому зову мамы, а он поступай как хочешь: мучайся, болей. Ведь довела, сучка, до того, что он вынужден идти к Карке, а после Карки, как говорят деревенские мужики, любая баба покажется беспонтовою резиновою Зиной. Нужно было только придумать цель своего визита. Но и здесь Пупка ждало разочарование – Карку его визит не обрадовал:
– Тебе чего?
– Так, в гости зашёл, давай посидим, винца выпьем.
– Шёл бы ты домой, мальчик. С мамкой посиди, выпей, подрочи и успокойся.
– Ты ещё, б…, будешь со мной шутки шутить! – он ударил её в подбородок, и она отлетела от входной двери, сжалась в комок, а он наступал на неё – молодой, здоровый, решительный. Пупок поднял её с пола и бросил на расстеленную кровать, принялся расстегивать блузку, рванул лифчик, полез под юбку, и Карка затрепетала под ним вопреки своей воле, как трепещет гитарная струна от прикосновения руки музыканта:
– Ох, смотри, Женька, не пожалеть бы потом, – застонала она и принялась извиваться под ним, как змея. Мартынов взглянул на неё и моментально протрезвел, он не узнал знакомою ему Карку, на него смотрел какой-то демон сладострастья. Черные угли её глаз прожигали душу насквозь. Её волосы разметались по смуглым плечам и серой простыне кровати, чувственный рот превратился в оскаленную пасть,
Огромное Вам спасибо за эту повесть!
С уважением -