десятерых. Умная была старуха, весёлая, наблюдательная, временами язвительная, иной раз могла так какую-нибудь товарку словом припечатать, что та к месту пригорала, как незадавшийся блин к сковороде, но это если её родных и близких в разговоре как-то с подковыркой затронули. Честь фамилии для неё была свята – не тронь. Но были у неё и свои недостатки: она и в молодости не отличалась особенной красотой, и книжная грамота ей никак не давалась, как с ней колхозный комитет ликбеза ни бился, но ни читать, ни писать так и не научил. Одна только Мария Ивановна во всей деревне и не умела расписаться в ведомости, сначала ставила крестик, а потом стала выводить, как ребёнок имитирующий процесс написания букв, всякие закорючки. Но что касалась денег, трудодней, пудов, соток, гектаров, возов, кубометров – тут считала в уме быстрее любого бригадира.
Настя, славу богу, писать и читать умела, хотя и не любила и не потому, что ленилась, а не понимала, почему слова произносятся так, а пишутся по-другому. Никто не мог ей этого объяснить. Не понимала она и зачем ей нужно знать, как одевалась на бал Наташа Ростова и какой ей прок от того, что она вызубрит, в каком году был подписан Версальский договор. С точными науками была и вовсе беда. Отлично у Насти шли только четыре предмета: пение, рисование, труд и физкультура. От точных же наук Настя испытывала физическую боль, как будто в её плоть пытались вживить инородный предмет, и её организм, сопротивляясь, всячески отторгал его. Глядя на её потуги попытаться понять что-нибудь из физики или математики, Ивану представлялась маленькая и беззащитная лошадка, запряженная в телегу, груженную бетонными блоками, которые и не каждому трактору под силу. Вскоре это поняли и учителя, благо, все тут были свои – местные. Хорошая девочка: добрая, наивная, вежливая, чистоплотная, трудолюбивая, но не из этого века она, клон прабабки – Марии Ивановны, что тут поделаешь? У неё даже лицо несовременное. Она как будто сошла со старинной фотографии: скуластая, высокая, поджарая, с крепкими и крупными зубами. Тут, как говорится, от роду не в воду. Какая ни на есть, а родная дочь, младшенькая, любимая.
Одноклассница Сыча Тамарка та уже давно в Москве обосновалась, институт закончила, замуж вышла, уже двое детей – Ивановы внуки: есть, для кого хребет гнуть, а вот Настену куда девать? Не приведи, Господь, что случится с ним, и всё прахом пойдет. Настя в столицах не приживется – её, как Марию Ивановну, только мать-земля питает. Так ведь и девка-то в самом соку – не уследишь, задерет хвост, как корова, зыкнется и принесёт уже в подоле. Она умишком-то дитя малое, доверчивая и наивная, а шалопаев-пакостников окрутить девке голову и в их деревне хватает.
Юрку в доме Лопухиных встретили, как родного. Оно и понятно, в такое время в Белкино гость – событие. Сначала залаяли и зазвенели цепями волкодавы, потом на их лай на крыльцо выбежала Настёна и радостно заулыбалась:
– Юрка! Цыц, оглашенные, не видите – свои! Да заткнитесь вы, пока по морде не получили… – Чувствовалось, что Настёна хорохорится перед Юркой, разыгрывая из себя строгую хозяйку, и собаки, как-то не очень веря в её строгость, все ещё продолжали лаять, хотя и не рвались уже с цепей, а приветливо мели по земле хвостами, узнав гостя. – Проходи, Юра! Как раз к завтраку подоспел.
Все-таки до чего предприимчивый мужик Иван Лопухин – он даже на собаках попутно деньги делал: его кавказцы – сучка с кобелем, не связанные между собой кровным родством, давно уже, наверное, окупили себя, исправно производя на свет щенков, и теперь приносили чистую прибыль.
Весь двор Ивана в связи с весенней распутицей был вымощен деревянным помостом.
– Вот, возьми на суп, – Юрка протянул ей селезня.
– Красивый! Не жалко было убивать?
– Не, убивать не жалко, а вот потом жалко стало, он ведь из-за синего моря к нам прилетел, чтобы свою любовь найти.
– Вот через любовь-то эту окаянную все и мучаются. У нас тут на днях стая журавлей села прямо за нашим огородом. Я хотела сходить посмотреть, а потом подумала, а вдруг они испугаются и улетят, что зря птицу беспокоить, пусть отдохнут. Правильно?
– Конечно, правильно! Тебе любопытство, а для них лишние хлопоты – лететь на другое поле.
Юрка, хоть и отнекивался от завтрака – боялся, что снимет сапоги, а там портянки не первой свежести, да ещё, не дай бог, ноги от портянок синие, окрасились, неудобно перед Настей, но никто внимания на его ноги не обратил. Всё тут было по-простому. Отрадно и то, что никто Сыча не расспрашивал ни об этой истории с волками, ни о Карке. А главное – не давали советов «от чистого сердца», вроде того, чтобы он, как настоящий мужик, должен был бы поставить свою квартирантку-сожительницу раком за порогом своего родного дома и дать ей хорошего пинка для скорости, а не продавать по весне корову-кормилицу. Таких советов Юрка наслушался предостаточно, отчего и сторонился людей. Чувствовалось по разговорам, что и в Белкино откуда-то знают эту историю – мир слухом полнится, хорошая слава лежит, а худая – бежит. Юрку в дому Лопухиных знали давно. Когда-то он ещё Марию Ивановну от радикулита вылечил корнем вороньего глаза, и та до самой смерти лет на восемь забыла про этот недуг. Не зря ведь в Юркином роду по мужской линии все при лесе жили. Это доброе дело тут помнили. Одно время Настёне лис настрелял на целую шубу, сам же и выделал шкуры по старинным рецептам, без всякой химии, – Иван Лопухин для дочери денег не жалел, хоть и мужик был прижимистый – знал счёт каждой копейке.
– Давай, Юрец, после завтрака поможешь мне воротину на коровник навесить, а то я сколотил её из соровки дуба и не могу от земли один приподнять. Сам понимаешь, тут в таком вопросе в бабьем царстве помощников нет. А Настёна тем временем твоего селезня приготовит, да баньку нам протопит, аль недосуг тебе?
Сыч пожал плечами: и рад бы спешить, да некуда.
Настя и за столом изображала из себя хозяйку, чувствовалось, уж очень ей хотелось гостю понравиться, а когда отец ей ещё поручил селезня готовить, да баньку топить – зарделась девичьим румянцем от переизбытка противоречивых чувств: гордости и смущения.
– Бабуль, у нас кипяток в печке есть птицу обдать?
– Есть, я приготовила комбикорм свиньям запаривать.
– Это хорошо. Мне много не нужно.
Вскоре она уже, выныривая из облака белесого пара, принялась на террасе щипать утку, даря Юрке улыбки:
– Я его тебе с яблоками запеку в духовке, у нас ещё пепин-шафран с осени в подвале остался, любишь так?
– Люблю.
– У нас аджика есть, – подсказывала дочери Валентина Михайловна.
– А желудок-то у него не заболит от неё? Он вон какой худющий. В чём только душа держится, – Настя повторяла чьи-то слова, но Юрке было приятно, что о нём хоть кто-то искренне заботится.
Дубовые вороты, и впрямь, оказались неподъёмными. Еле-еле на попа поставили, вешали на место уже с помощью автомобильного домкрата. Подстругивали, подкапывали, выставляли по отвесу. Крепили болтами с гайками, просверлив несущие столбы насквозь.
– Гляди, дядя Вань, как бы они тебе и стену не завалили, – засомневался Сыч.
– Не завалят. Тут, Юрка, всё на века сделано. Даю гарантию, сто лет эти ворота простоят, долговечнее только железные, но от них холодно зимой скотине будет.
Под самый конец работы Юрка загнал себе огромную щепу в ладонь под кожу возле большого пальца. Попытался вытащить, но щепа обломилась, пошёл в дом спросить у Насти иголку. Настёна, осмотрев его руку, вдруг зубами ухватила щепу за кончик и вытащила. Сыч от такого решения опешил:
«Вот дурочка, – с нежностью подумал он, – у меня ведь грязные руки, зубами я бы и сам мог вытащить…» Но этот поступок Насти, её желание помочь ему, отбросив всякую брезгливость, заставил Юрку по-другому посмотреть на эту девушку: «Вот она – настоящая волчица, уж коли полюбит кого, никогда не бросит и не предаст».
С тех пор Юрка зачастил в дом к Лопухиным, вроде бы мимоходом, с подарками, то с рыбой, то с грибами да ягодами, но ясно было одно: чтобы увидеть Настёну – нравилась она ему. Ох, как нравилась! Но признаться в этом он и самому себе не решался. Настя для него слишком хороша: юная, чистая, а он осквернён близостью с Каркой. Хотя, сойдись они с Настей, могли бы жить не хуже Лопухиных: и дом у него на отшибе стоит – земля тоже вольная, и трактор есть, даже ещё лучше, чем у тестя в перспективе, МТЗ-82.1 – полный привод, правда, не на ходу, нужно в него денег вложить: поменять топливный насос, резину. И плуг есть, и культиватор, и косилка. Его батя тоже был не лыком шит – всё в дом тянул, пока здравствовала мать. Сколько за Юркой народу бегало, чтобы он продал трактор, что-де все равно в землю колесами врос, а он ни в какую. Одно смущало: народ в деревне поганый, злой, развращенный, подлый, заклюют Настю. Хрен бы Ванька в их деревне такую дочь вырастил, как в своем заповеднике. Не хотел Юрка отцовский дом бросать, но и в семью тестя влиться мальчиком на подхвате тоже желания не испытывал. Но самой главной препоной была Карка. Путался Сыч в этих думках, как рыба в сетях, и посоветоваться не с кем. Единственным светом для него в этой непроглядной жизни была Настёна. На досуге вспоминал он беседы на речке с Иваном Лопухиным, а ведь тот давно намекал ему на Настю, но тогда он как-то не придавал его словам значения. Ванька, мужик хитрый, знал, что Юрка никогда Настёну не обидит, ибо и сам такой же не от мира сего.
Младший Пупок был последним сексуальным развлечением Карки. У неё ещё по осени появилась язвочка на нёбе – так называемый твердый шанкр, и она догадывалась, что это такое; общение с проститутками и принудительное обследование и лечение в венерической клинике пополнили её багаж знаний в этой области. Может быть, она кому-то из подруг (а таких у неё оказалось много, особенно после того, как появились деньги от продажи скотины) сказала по пьянке об этом, или деревня сама распустила слух о том, что она больна сифилисом, неизвестно, но желающих скоротать с ней ночку заметно поубавилось. Приблизительно через месяц после полоскания рта и горла фурацилином язвочка пропала, перестали болеть и лимфоузлы; осталось только легкое недомогание, непонятная слабость и апатия ко всему. Карка решила, что её в очередной раз пронесло, но тут появился этот сопляк – Женька Мартынов, и болезнь начала прогрессировать. Уже следующих сексуально озабоченных малолеток она встречала матом и спрашивала у них открытым текстом:
– Вам что… заживо сгнить не терпится?! Идиоты, у меня сифилис! Идите, я вам и так в морды
Огромное Вам спасибо за эту повесть!
С уважением -