порядке. А к чужим какие претензии?
***
Но Вовка был своим.
Ну, да, он с нами в подвале не курил, в войнушку не играл, в прятки, в лапту, в условный хоккей, классики мелом на асфальте у нас во дворе не чертил. Просто потому что жил в другом ареале, барачном, не таком уютном, как наш, хотя, конечно, и у нас без говнюков не обходилось, но это так, к слову.
В школе-то мы вместе были. Со всем, что к тому прилагается – официальным и не. Если б я тронулся умом настолько, что постарался бы честно оценить самого себя в том кипении жизни, то, всего вероятнее, спился бы. Пришлось бы вспоминать свои реакции на других, оживлять умерших и на пока ещё живых смотреть если не с жалостью, то с лёгким пренебрежением. Неловко было бы объяснять своим учителям, какими кромешными болванами они были, а кто-то чудесным образом и до сих пор остался. И чего так суетились, кричали, ёрзали и даже в обмороки падали – здравому уму не постигнуть. Разве что в жанре чёрной комедии. Если в детстве тебя учит жизни старая дева, ты с высокой степенью вероятности будешь всю жизнь устремляться к женской промежности, будто пуще всего тебе охота влезть туда, откуда вылез, и больше ничего не видеть и не слышать. И общество трезвости ничему хорошему не научит, разве что беспробудной пьянке.
Не поймите неправильно – я не перед кем не оправдываюсь и никого не оправдываю. Это не оправдание – это импликация. Болван тот, кто думает, будто бы ему заранее известно, как она сработает, за каким «если» последует какое «то». Болван – это сказано мягко, нежно, даже с благодарностью к бессмысленным и бесплодным каждодневным усилиям педагогического коллектива школы (это и до сих пор так коряво называется). Не будь та училка, которая особо усердно наставляла нас на прямую бетонную партизанскую тропу праведности и целомудрия, старой девой, я, может статься, не рвался бы совокупляться без устали и многое в жизни упустил бы. Спасибо тебе, добрая потенциальная женщина. Век буду за тебя хомяка молить.
Вовка не рвался к девушкам. Он рвался драться и победить. Любой ценой. С противником заведомо сильнее себя. Не исключено, что он сам себя хотел победить.
Опять же, трудно и ни к чему объяснять, но драки у нас были чем-то вроде игры. С нарочной враждебностью, которая к настоящей имеет такое же отдаленное отношение, как деревянный пистолет к пулемёту Дегтярёва. С Вовкой я, кстати, ни разу не подрался. Нам не приходило в голову повраждовать, даже понарошку. Очень может быть, что враждовать понарошку он попросту не умел.
Мне портрет-то его набросать хоть как-нибудь коряво – и то трудно. С Санькиным портретом я, в сути, не управился, то же и с Вовкиным. Я это давно заметил – чем люди авторам ближе, тем труднее они в книжках рисуются. Придуманные всякие, собранные из частей персонажи – прям живчики. А свои – тени тенями. Отцы, матери, братья, сёстры – в особенности. Об интимном пишут скупо и неохотно. И интимное – это вовсе не обязательно в смысле потрахаться. Чаще – просто своё и привычное настолько, что изображению не подлежит.
Тут надо сделать паузу и даже не знаю что ещё. Может, тапок в Светку бросить. Она сама первая начала.
***
Если рисовать с самого верха, то волосы у Вовки были в тёмную рыжину, жёсткие и мелко волнистые. Лицом он был похож на грубого британца, совсем не аристократа. В Ирландии никто бы от своего не отличил, думаю. По отдельности брать – всё, вроде, не крупное, сжатое, а вместе – хоть бюст героя лепи. Плюс к бюсту из живописи – глаза серые, средней открытости.
Я был слегка сгорбленный и шаркал подошвами, Санька прямоспинный был, да и теперь пока ещё есть, красавец, а у Вовки такая была характерная боксёрская покатость плеч, будто к ним коромысло с двумя полными вёдрами приросло.
Троешник он был, то есть двоешник и единишник, но в итоге, после криков, скандалов, вызовов в школу его изнуренной жизнью матери, всё равно в табеле выводили тройку.
Тут такое дело. Очень наша основная училка, наставница, классная руководиха любила всякие пословицы и поговорки, вполне себе плоские шутки-прибаутки, они же кладезь народной мудрости, кругом вставлять. Всех мне не вспомнить, но так, навскидку: хоть кол на голове теши; кто в лес, кто по дрова; как об стенку горох; что в лоб, что по лбу. Ну и всё такое подобное. С гуся вода и прочая ерунда. Напрягаться вспоминать неохота.
Где-то, кажется, классе в седьмом, когда как раз начинали происходить любовь, комсомол и весна, мы с Вовкой дежурили. Ну, то есть мыли кабинет после уроков. И всё добросовестно убрали, вымыли, оставалось только мел с доски стереть. Да, мы никуда не торопились. Учились во вторую смену, на улице так и эдак темень сгустилась непроглядная, почему б нам по ходу дела и не поболтать было. Совсем не спешили.
И тут – я уже у двери был с тряпкой для доски в руках, чтоб пойти намочить ее под краном в туалете – появляется наша девственная красавица, метр с кепкой росту и в очках в половину мелкого лица. Под мышкой у неё классный журнал, в руках стопа тетрадей, сумка на плече тяжёлая – ну, то есть вся деловая и от геройских дел своих перекореженная. И очень как-то недовольно нам говорит:
- Что это вы тут так долго копаетесь?
Она где-то половину дороги к своему столу прошла, и я её со спины видел, а Вовку, можно сказать, лицезрел.
И отвечает он ей с мордой совершеннейшего дурака:
- А нам что в лоб, что по дрова – с нас всё как с гуся горох.
Я успел только заметить, что учиха наша вздрогнула и застыла в покореженном виде, будто её оглушило и парализовало, и ломанулся поскорей в туалет тряпку мыть. Почти бегом – боялся, что начну громко ржать и учиха услышит.
Минут пять под краном полоскал – больше собственное рыло, чем тряпку. Трясся и хихикал так, что весь пиджак водой забрызгал.
Может, Вовка и перестарался слегка. Но были бы мы с ней друзьями, не блюди она себя во всех смыслах так неистово, могла бы порадоваться, что безнадёжный двоешник совсем не такой уж и безнадёжный. Но не. С одной стороны, понимаю: у неё учеников толпилось, двести в год, если не больше, ей не до наглого двоешника было, который подразнить её решил. Но, с другой стороны, Вовка-то у себя был один-единственный.
Ну, впрочем… Неважно. Я тогда ее гнева избежал, слава хомяку. Самое непереносимое для меня всю сраную жизнь – гнев непорочных старых девственниц. Непорочность – самый страшный из всех грехов и пороков.
***
Потом времена поменялись. Не, не сразу. Много всего было, а Вовка и вовсе где-то пропал, и даже не где-то, а сначала на три года приговора, потом на семь.
Мы с Саней – каждый по отдельности, конечно, много чего за это время успели, хотя успехи были только формальные и не очень нужные, если, конечно, не считать девушек. Про Саню не знаю, а мне для их подсчёта пальцев рук уже не хватало. И всех я любил. Каждую. Они такие разные.
Но времена сменились. Как в старых – немых ещё, наверно, – фильмах писали: Прошли годы. Нам, кстати, давно хотелось, чтобы они сменились, но не чтобы так коряво. В общем, мы – опять же каждый по отдельности – остались не при делах. Или – точнее сказать – при разнообразии дел, от которых доходы стыдно было назвать доходами.
Ладно, не буду вдаваться, а то опять начну алкоголь вливать вовнутрь, в тщетной надежде забыть. В те времена у меня на такой алкоголь денежек не хватило бы. Любой продавец в убогом оранжевом киоске мог спокойно со мной в благополучии соревноваться и соревнование выиграл бы.
Миша нас выручал. Тоже наш одноклассник. Полный, мягкий, очкастый и при этом с совершенно бандитской внешностью – веки тяжёлые, взгляд настороженный, пузо выпирает воинственно. Сам, что интересно, меня нашёл и сам про Саньку спросил. Ещё раз: сам разыскал по телефону после перерыва лет в пятнадцать и совсем не для того, чтобы попросить денег. Это я к тому, что за последний год меня дважды разыскивали – только уже через интернет, – чтобы попросить денег. А больше ни для чего никто. Знакомо, наверно, нет?
Он предложил что-то вроде работы. Точнее – что-то вроде дохода, в котором и я, и Саня нуждались бедственно. Тоже крохи, но плюс к тем крохам, которые мы – каждый по отдельности – с трудом из жизни выковыривали.
Помню, раз я на радостях даже бутылку какого-то болгарского ликёра купил в оранжевом киоске. Сейчас я такой ликёр глотать не стал бы, выплюнул бы срочно. Даже если бы Родина, неважно, какая из них, сказала бы: надо. Нет, Родина, – я бы ответил, – не могу я это пить, даже не проси. Пей сама, если охота.
Но это так – что называется, штрихи к портрету. Было бы лучше, если б я мог вспомнить, сколько та прозрачно-жёлтая жидкость стоила. Или сколько хоть чего-нибудь стоило – тогда, может быть, цифры приобрели бы какой-то смысл. Хотя ладно, смысл всяко не в цифрах. За что могу поручиться, суммами мы располагали ничтожными, а приносил их нам Миша в полотняной сумке. Сумка могла быть полной доверху или наполовину пустой – это ничего не меняло. Те бумажки истёрлись из памяти народной, как и теперешние сотрутся.
Может, стоило бы заметить, что за отчётный период Санька медленности не утратил.
Тут такое дело. Жизнь поменялась резко, и народные массы изрядно одичали. И расслоились. Разное дерьмо попёрло наверх и, как теперь-то понятно почти каждому, допёрло до самого верха. У говна подъёмная сила невероятная. А мы, дураки дураками, в отстойнике остались, в глубинах сраной канализации.
Всё, не хочу вдаваться. Теперь – сцена у фонтана. Верней, у пруда. В парке. С гравийными дорожками, дубовыми аллеями, розарием – в единственном месте, которое мало изменилось, если вообще. Любимое место моих встреч с девушками, если не считать собственную комнату, конечно, и собственную тахту.
***
Декорация такая: лавочка из брусьев, не сильно удобная, повыцветшая за зиму и ещё не выкрашенная. Поблекшая голубая краска потрескалась и слегка напоминает жёсткую кожистую чешую, если, конечно, такая бывает. То ли конец февраля, то ли начало апреля. Ветер ощутимо холодный. Лёд на пруду уже не совсем лёд, но ещё не вода. Тёмно-серое нечто, пористое и ненадёжное.
За лавочкой кусты – легко догадаться, что тёмные голые прутья, можно на метёлки ломать. То есть нельзя, конечно. Ничего там ломать было нельзя. Парк – чуть не единственное место в городе, где ничего не ломали, никого не убивали и даже, трудно поверить, не грабили или почти не грабили. Заповедное место.
Перед лавочкой гравийная дорожка, утоптанная до состояния шероховатой брони. За дорожкой плавный спуск к пруду с нерастаявшими комками снега, тёмными обледеневшими прыщами на холодной земле, и с едва заметными клочками прошлогодней травы. После того лёд, который уже не совсем лёд.
Мы сидели на лавочке втроём – Санька, я и Ирина, совсем молоденькая девушка, которая с нами беззаветно трудилась и которой к тому дню мы уже три месяца недоплачивали, потому что нечем было. Ждали Мишу. Он должен был принести полмиллиона в полотняной сумке.
Сколько это – полмиллиона – мне не вспомнить. Я только понимаю, что Эйнштейн открыл теорию относительности, когда ему на голову посыпались реформа, инфляция, деноминация, упали, как яблоко на Ньютона. Я даже подозреваю, что он голым выскочил из ванной, заорал «Эврика!» и понёсся по улице. И так орал и нёсся, пока его не скрутила
