телогрейке к нам привязался (Мишины слова, не мои), и вернулся за шофёром. Оказалось, что тот среднегабаритный пожилой дядька без пистолета (ствола, волыны – на выбор) из дому не выходит вообще. Даже мусор вынести. И пока Вовка вставал, поднимался, как рабочий народ, как люд голодный на борьбу, к нам подкрепление прибыло, к которому с заточкой соваться бессмысленно было. Вовка её, кстати, выронил, когда за промежность хватался, и так она мне досталась в качестве сувенира. На память о разрезанном пуховике. Я весь в пуху и перьях был. Уж не знаю, насколько они были гагачьи. Не до того было, чтоб проверять.
Ушёл наш бывший приятель, почти что товарищ, быстро и сердито, тем же путём, которым пришёл. Как потом оказалось, навсегда.
***
Нет, это не всё. Я, как пацанчик эксклюзивно шустрый, успел и на Вовку посмотреть, когда тот поднимался, и на Саньку, который тоже с лавки встал и тоже смотрел. И я видел, как у Саньки лицо изменилось. Он, вроде, даже попробовал улыбнуться, хоть это не сильно красиво, когда разбитыми губами улыбаются, и бывает сильно больно.
На следующий день мы с ним поехали в какую-то мелкооптовую фирму отдавать четыреста с небольшим тысяч за не-помню-какой товар, чтобы переправить товар Мише и чтобы деньги-товар-деньги штрих. На троллейбусе поехали. Мы, оборванцы, ездили на троллейбусах, трамваях и были очень довольны, когда удавалось проехать без билета. А тут мне ещё пришлось старую синтетическую шубу на себя напялить, потому что мой пуховик зарезали насмерть. Можно сказать, я на ступень вниз по социальной лестнице съехал. Без билета притом. На халяву.
- А ты заметил, - спросил меня Санька, когда мы плюхнули зады на продавленное сиденье в троллейбусе, - какое у него было лицо?
Даже объяснить не удосужился, про что это он. Потому что знал, что я и так пойму.
- Детское, - уверенно ответил я. – Растерянное. Обиженное. Но главное – совершенно детское.
Я даже указательный палец назидательно вознёс и потряс им.
Санька вздохнул:
- А ты ещё говорил, что тут все свои.
- Я? Такое говорил? – мне никогда и в голову не приходило такую глупость сказать, но Санька отродясь не врал, так что я заметался мысею по корявому древу, пытаясь вспомнить.
- Да, – сказал Санька и отвернулся и стал смотреть в окно на проеденный взглядами пейзаж.
- Нет – я вспомнил, и почему-то мне стало легче. – Девушка так говорила, которую я любил и на которой сдуру хотел жениться. Не я. Я наоборот говорил.
Санька молча вздохнул, и я понял, что раньше он был согласен с той девушкой, а теперь, после драки с одноклассником, после которой у него губы с одной стороны распухли, почему-то усомнился. Чтоб согласиться со мной – до такой дикости он тогда ещё не дошёл. Но усомнился.
А потом… Потом таки дошёл до такой дикости. Согласился со мной.
***
По вечерам, помню, совсем было делать нечего. Только телевизор смотреть. Может, раз в месяц даже с пивом. Денег хронически не хватало, а дрянное, как теперь понимаю, пиво было чем-то вроде праздника. В общем, его надо было заслужить. С чая на чай перебивался.
Телевизор тоже не блистал. В том смысле, что из цветного превратился в чёрно-белый и иногда только, вспомнив молодость, вдруг начинал показывать всё жёлтым и зелёным. Видимо, такой ему молодость запомнилась. Тут я его легко могу понять.
Но мне от него, собственно, многого и не надо было. Пробубнит местные новости – и ладно. Хотя и их я тоже через душу не перепускал. В основном это был криминал: там того топором в подъезде, сям этого из аж четырёх калашей в центре города, третьего снайпер положил, четвёртого из обреза в упор в его же машине. И так без конца. Ну, параллельно там про всякие съезды, дебаты. Нечем было заслушиваться. Так что я первый раз новость, которая Саньку потом так расстроила, пропустил мимо ушей, хотя формально, наверно, как-то слышал. Ну, убийство, и чо? У нас через день кого-нибудь убивали. На каждый чих не наздравкаешься.
А недели через две позвонил Санька. Ты, - говорит, - местные новости сегодня смотрел? Я ему честно говорю, что нет, мол, надоели они своими смертоубийствами. А он давай молчать. Вот прям молчит в телефон и молчит. Я решил, что связь прервалась. И даже вздрогнул, когда он вдруг спросил:
- Так ты знаешь или нет?
- Извини, - говорю, - я тебя какое-то время вообще не слышал. О чём речь?
- В тот день, - он мне говорит, совсем как-то бесцветно, - когда мы с Вовкой поцапались, он вечером в подъезде женщину убил. Пожилую. Говорят, что с целью ограбления. Вчера его нашли. Арестовали.
Ну, и что я мог ответить? Ответил, конечно, но длинно и матом, чего Санька не особо любил и до сих пор почему-то не любит.
- И знаешь, - говорит, - какая деталь. Фотографию жертвы показали. Так она была в таком же зелёном пальто, как Ирина. Или почти таком же.
- Зелёных пальто воз и маленькая тележка, - мне больше хотелось материться, чем утешать Саньку. – Он что с нами, что без нас кого-нибудь убил бы.
Саня вздохнул сокрушенно, как старенький старикашка. А я, конечно, вспомнил ту женщину, которую у нас во дворе ограбили. Отчасти как будто бы из-за меня. Но Саньке не сказал, чтоб ещё больше его не расстраивать.
А через неделю он пошёл оформлять загранпаспорт.
Должно быть, Вовка стал последней соломиной в бочке с порохом.
***
- Светик! – кричу. – Све-е-етик!
- Ну, чего тебе? – приходит недовольная, будто я её от чего-то важного оторвал.
- Написал я про твоего Вовку, - сообщаю торжественно.
- Про какого ещё моего Вовку? – она сердится по нарастающей; того гляди, запыхтит и пар из ноздрей выпустит.
И что интересно – притворяться она не умеет. Реши она меня разыграть, совсем бы у неё другое выражение лица было. Я ж её выучил не хуже алфавита.
- Про которого ты говорила, чтоб я написал, - объясняю.
- Ничего я тебе не говорила ни про какого Вовку. У меня работа, ты меня отвлекаешь.
И уходит – уверенная, что это я её разыгрываю, притом как-то особо по-дурацки.
Да, - думаю и даже вслух сказать готов, - молодым дураком быть куда лучше, чем старым. По крайней мере, ничего не забываешь.
Ну, и хихикаю, конечно. А что ещё мне с этой жизнью делать, если над ней не хихикать?
Эпилог
Засранец ты, Пей. Извини.
Я тут так привык извиняться, что с утра до вечера только тем и занят. Сначала меня эта здешняя манера смешила, а потом привык. Так что извини ещё раз.
На озёра с внуками ездил на неделю. Двумя из четырёх. И с двумя так устал, что ещё неделю отлёживался да книжки почитывал.
Читаю я давно уже на английском. Когда последний раз на русском читал, даже вспомнить трудно. И писать трудно. Каждую букву на клавиатуре ищу долго. Так что ошибки сам исправь, их много будет. Можешь какие-то слова заменить, только засранца оставь обязательно. Приделай всё это снизу и назови как-нибудь. Эпилогом или послесловием. Хоть горшком назови, короче. Но приделай.
Про последнюю соломину – это ты загнул. У меня целый воз соломы был. Я мог бы на государственной службе неплохо зарабатывать. Ты ведь думал, что я оттуда ушёл, с хорошей должности, или из-за начальника-идиота, или из-за того, что взятки надо было снизу брать и наверх подавать.
Я никому не говорил, даже Лидке, почему ушёл. Выбор был такой: или уйти, или допуск по форме один оформлять. Понимаешь, о чём я? Оформить допуск и после того раз в месяц, если правильно помню, общаться с куратором из ФСБ. Ходить к нему. Навещать. Ты меня в такой роли представляешь? И кстати, меня бы после этого никуда не выпустили вообще. До конца дней. А ты говоришь – Вовка.
Я, как только из государственных инспекторов ушёл, сразу начал работу искать вне бескрайней нашей Родины. Ты и сам знаешь, как всё непросто. Но, с другой стороны, у нас денег не было даже на то, чтоб девчонкам новые платья купить или сандалии на лето. Младшая после старшей донашивала. Правда, безропотно. Даже гордилась. И надежды заработать не было тоже.
Но это ты помнишь, сам же в оборванцах ходил.
В общем, сначала я разозлился, что ты из меня идиота сделал. А потом подумал и согласился. Не с тем согласился, что я идиот, а с тем, что лучше уж напридумывать всякой ерунды, чем правду вспоминать. Вот я написал про платья и сандалии для девчонок – и мне сразу напиться захотелось, хоть я, в отличие от тебя, очень редко пью и совсем помалу.
Зачем ты меня Алексом обозвал, чем тебе Эйб не нравится, этого я не понял. Скрываться мне не от кого.
Одну деталь ты упустил. Может, ты её и вправду не помнишь. Люди обычно помнят очень избирательно. От Вовкиной заточки ты меня, может быть, спас. И мне не жалко контейнер пуховиков тебе отправить. Досадно, что они тебе на вашем почти экваторе ни к чему.
Но что ты мне подножку подставил, чтоб я на лавку упал, ты ведь не написал. А я, между прочим, решил, что ты с Вовкой заодно, и собирался вскочить и по балде тебе настучать. Так что скажи спасибо, что я медленный. И кстати, у меня спина дня три болела, а задница не меньше недели ныла – так ты меня прислонил. Это я помню, а разбитую губу – нет. Только когда прочёл, тогда вспомнил. Да и то только потому, что Лидка ругалась, когда кровь с куртки отстирывала. Как она ругалась, этого ж не забыть.
Плохо мне теперь без неё. Ты бабник, тебе легче, наверно. А я, как Лидка умерла, за пять лет ни с кем ни разу не потрахался. Так что передавай привет своей гиперсексуальной Светке.
Кстати, про Мишу ты мало написал, царствие ему небесное. Без него бы нам в то время ещё хуже было.
До конца твой друг
Эйб Дэвид Мансуроф
