полиция и суд не посадил в каталажку на пятнадцать суток за призывы к беспорядкам, к свержению законной власти и за нарушение санитарных норм. Он и в каталажке бегал голым по камере, орал «Эврика!», но его уже никто не видел и не слышал.
Ирине мы хотели отдать пятьдесят тысяч, а себе взять по десятке. Остальное надо было запускать обратно в унылый процесс деньги-товар-деньги штрих. Скучища.
На мне был довольно приличный пуховик. Теперь мне пуховики нужны как корове седло, а если бы были нужны, я б мог менять их раз в месяц, не замечая убытков. Но тот, тёмно-синий, мягкий, раздутый от гагачьего пуха, помню, и мне его до сих пор жалко. Причуды памяти.
Ещё пара деталей. Я был в зимних сапогах с тяжёлой рифлёной подошвой. Довольно старых, но хоть сколько-то чего-нибудь приличного для межсезонья у меня просто не было. Да, собственно, и для лета у меня ничего приличного не было. И если совсем честно, то и неприличного не было. А Санька был, наоборот, в излишне лёгких для такой погоды туфлях. Лёгких и скользких. Не из пижонства, а потому что у него зимние сапоги совсем развалились, без возможности восстановления.
Дальше даже рассказывать неохота.
***
Отвлекусь. Где-то месяца за четыре до того, как мы сидели на лавочке и ждали Мишу с денежками, меня пытались ограбить в подъезде трое пылких юношей. Грабить, в сути, было нечего – содержимое поношенного портмоне не заслуживало усилий. Может, если в долларах пересчитать по тогдашнему курсу, было там баксов десять. Максимум пятнадцать.
Зима была жуть какая холодная, и уши моего кроличьего треуха были опущены. Смягчили удар сзади и сбоку обрезком арматуры. Хвастаться не буду – отмудохал я только двоих. Третий, видать, был сообразительный парнишка и слинял, не дожидаясь, пока ему по башке надают за плохое поведение. Второй, мелкий, но особо наглый, ретировался с разбитым в кровь юным рылом, тоже довольно быстро. Из третьего, бугая, раза в полтора меня тяжелее, я выколачивал глупость не спеша, последовательно, молотил по жирному корпусу, пока бугай не раскрылся, и тогда погасил его убогое сознание одним ударом.
Честно сказать, жалел потом. И вот о чём. Привыкаешь на ринге – если соперник в нокауте, надо ждать. Рефери разберётся. Рефери не было, а я стоял и ждал, пока бугай придёт в себя. Кто из нас двоих больший идиот, затрудняюсь сказать. То есть сначала-то мне фиолетово было, что он ушёл, покачиваясь и бормоча неразборчиво. А потом пожалел, что не добил подонка. Мог бы инвалидом его сделать легко. Но почему-то понадеялся, что он поумнеет. Встанет на путь исправления. Что сетчатка в его сраном левом глазу не отслоится, а синяк пройдёт.
Ну, по-своему они поумнели, конечно. Но очень по-своему. Двух недель не прошло – ограбили в нашем же дворе пожилую тётку, которая ну никак не могла сопротивляться. И никто, естественно, не помог.
Когда меня пытались ограбить, тоже ни одна дверь в подъезде – пять этажей, двадцать квартир – даже не приоткрылась, хотя призывал я на помощь вполне разборчиво. Орал в начале спектакля. Ор – мощное психологическое оружие в таких случаях, даёт секунды на то, чтоб позицию занять спиной к стене, и на пару первых ударов. Был вечер, и ублюдочные порождения хомячьих фантазий сидели по норам у телевизоров. И, конечно, всё слышали. Если бы хоть одна ублюдочная особь условно мужского пола выскочила с шумом, никого мне не надо было бы избивать в упоении. Легко бы я без этого обошёлся. Но никто. Ни одна сука. Не. А убили бы меня там, они бы скорбно качали головами. Тут ещё подумать, кто больший подонок. Не решать – а просто подумать.
Не то, чтоб я так уж убивался из-за ограбленной тётки, врать не буду. Но всё-таки где-то как-то меня ошмётки совести куснули – ты ж, мол, и виноват.
Что трагично, так это то, что пылкие юноши, говнюки отмудоханные, хоть чему-то, выходит, научились, понабрались передового производственного опыта. А я, как потом выяснилось, – нет.
***
Теперь-то, говорят, всё, слава хомяку, упорядоченно происходит: избивает полиция, грабят суды, так что граждане всем довольны. А тогда-то беспредел же был полный – кто хотел, тот и грабил. Присваивал себе функции государства. Но это опять же так, лирическое отступление, потому что рассказывать дальше неохота.
Слева от нас наискосок, за прудом и вымощенной бетонной плиткой площадкой, красовались вальяжные чугунные ворота, почти всегда открытые, хотя они и закрытые никого не останавливали, разве что мирных пенсионеров. Оттуда должен был появиться Миша с вожделенной сумкой денег.
Справа парк граничил, да и теперь, наверно, граничит, со школьным двором и какими-то, тоже, должно быть, школьными, то ли гаражами, то ли сараями. С той стороны вход был вовсе свободный, в любое время суток.
Кремовый автомобильчик, на котором Мишу целый персональный шофёр, серьёзный пожилой среднегабаритный дядька, возил по хозяйственным делам, я увидел первым.
- Вон он едет, – я кивнул направо, где за троллейбусом, как приклеенная, тащилась гордость отечественного автопрома, срамной уродец с высоким закрытым кузовом.
И боковым зрением – если много ездишь на велосипеде, оно само развивается, со страху, надо думать – заметил какого-то бомжа в чёрной телогрейке. Тот просунул себя сквозь дыру в заборе там, где приличная чугунная ограда кончалась и начиналась граница со школьным двором. Чем-то он меня, хомяк знает чем, зацепил, и я посмотрел внимательней. Издалека, впрочем, особо-то ничего не разобрать было. Манеру двигаться разве что. Походку. Две мысли мелькнуло, если вообще это можно мыслями назвать. Два ощущения – так лучше, наверно. Первое – что-то опасное. Второе – что-то знакомое.
Дальше всё как в школьной задаче: из пункта А и из пункта Б навстречу друг другу. Миша в пункте Б слегка задержался – о чём-то с шофёром договаривал, пока из автомобильчика вылезал и сумку с деньжищами вытаскивал. А бомж, слегка пружинно, будто в любой момент готов отпрыгнуть, вышел на аллею и двинулся в нашу сторону.
- Хомяк милосердный! – я, потом оказалось, что сдуру, завопил радостно. – Это ж Вовка!
По покатости плеч я его узнал – первым делом. И где-то даже в подсознании, в подощущении, что ли, что-то такое шевельнулось – не боксёрская это покатость, а вовсе даже уголовная.
Может, поэтому – всё-тки шевельнулось отчётливо, колыхнулось – я хотя б обниматься с ним не полез от восторга. От глупости, иначе сказать.
Дальнейший диалог я точно передать не в состоянии. Могу только пересказать своими словами, как на уроке литературы в младших классах. Тут такая тонкость – язык на глазах (вернее было бы говорить – на ушах) менялся. Понятно же, какой лексикон в ход пошёл и как это иногда забавно было слышать. Так что в плане лингвистическом Вовка внезапно в самых продвинутых оказался – хоть словарь ему заказывай современного на тот момент русского. Он в продвинутых, я – в отстающих. Плюс такое неудобство – грубость его непомерная. Явно, что привычная, без напряжения. Вряд ли он нас этим поразить хотел, а и хотел бы, так мы бы не поразились.
Меня другое удивило, зато и мозги сразу на место вставило: чужой. Абсолютно определенно, совершенно отчётливо чужой. Не то и не так говорит, не так движется, не того хочет.
***
Но и Санька удивил не меньше, если не больше. Ведь он же медленный, всю жизнь медленным был. Когда мы с ним боксировали, я от его тяжёлых ударов уворачивался легко, как от воздушного шара, неспешно по воздуху плывущего. Один раз пропустил – не дай хомяк никому такого.
Вовка в какой-то момент прервал угрожающие жалобы на жизнь (по-другому назвать трудно) и спросил, кивнув на Ирину, которая сбоку от меня сидела:
- Вы чо, шлюху сняли?
И тут этот самый медленный, всегда исключительно медленный Санька вскочил и врезал Вовке – молниеносно, не вру, вот как перед хомяком – снизу в челюсть.
Я так бить не умею вообще, как он ударил.
Даже не знаю, чего такое на него нашло. Ирина только фыркнула – никакого дела ей не было до оборванца в телогрейке. А Санька взбеленился. Может, потому что у него две дочки росли, крохи тогда ещё, младшенькой пять, старшей семь. Не знаю. И он потом объяснить не мог. Кипел, наверно, внутри себя, пузырился, как карбид в грязной луже, а тут этот болван, уголовник, возьми и горящую спичку туда брось.
Не знаю хуже занятия, чем баталии описывать. Я, ко всему, ещё и пропустил с минуту, не видел, что происходит. Единственно, заметил, что от Санькиного удара, который меня, думаю, прикончил бы на месте, Вовка только качнулся и отступил на пару шагов. Дальше не видел, потому что Ирину эвакуировал. Велел ей отбежать вглубь парка и проследил, чтоб отбежала. Хорошо, что послушалась. Незачем детям на такое смотреть, даже и совершеннолетним.
Ну вот. А когда вернулся на поле боя, у Саньки были губы с левой стороны разбиты, кровь с подбородка капала и стоял он как-то неуверенно. Я сразу понял – из-за скользких своих летних штиблетов. Конечно, трудно себе представить, что гравий может быть скользким, но вот увы. Дело к вечеру было, смеркалось изнуряюще медленно, как тут (точнее сказать, там) всегда бывает, всё замерзало намного стремительней, чем смеркалось, и поскользнуться в таких туфлях на ледяной корке поверх гравия можно было легко и непринужденно.
Но хуже. Всё ещё хуже было. У Вовки в правой руке нож был. Заточка, как потом оказалось. Циничный бывший напильник. Он какое-то время у меня хранился. Правда, не так уж и долго. Уезжая, я весь хлам выбросил, а заточку ещё и сломал, от греха подальше. Забавный инструмент. По-своему забавный. Главное – отвлекаясь от того, от чего никак не отвлечься – подростковый. Что, непонятно? Только тупой из тупейших подростков такое оружие себе может сделать. Романтичное, в своём роде.
А Санька таки поскользнулся. Не как на чистом льду, но, когда падаешь, разницы никакой. Почти никакой. Тут, как в Санькином случае и положено, процесс был замедленный. На чистом льду всё в три раза быстрей получилось бы, и я бы не успел. В смысле, не успел бы между ними вклиниться. А там уже вообще трудно объяснять, как и что. Саньке упасть не дал – поддержал правой рукой, подхватил, можно сказать, его за спину, подпёр. Левой при этом сделать не мог ничего, абсолютно. Почувствовал рядом с собой Вовкину плотную тушу, треск услышал, пнул, не глядя, супостату в промежность, а потом тяжелым сапогом с рифлёной подошвой в челюсть.
Не, не. Тут вы неправильно поняли. Никогда я ничем таким не занимался, разве что нунчаки с залитыми свинцом концами в кармане носил, если затемно надо было из дому выйти. Просто, получив сапогом в промежность, Вовка схватился за неё обеими руками, завыл, то ли захрипел чего-то нецензурное и согнулся. Так что пнул я по-простому, по-крестьянски, как футбольный мяч, низко летящий, пинают. Слёту, ага.
Мне для этого пришлось сначала Саньку на скамейку перенаправить, довольно грубо. Иначе замах ногой не получился бы. Но я шустрый был, всё успел, молодец.
Вовка упал, даже поближе к пруду буйной головушкой съехал. Но встал. Честно, я б не встал на его месте. Не смог бы. А они прям какие-то железные дровосеки были – что он, что Санька. И если б не Миша и его шофёр, то неизвестно, чем бы всё кончилось.
Миша ещё на входе в парк – так он потом объяснил – увидел, что какой-то хмырь в
