борозды разрезали почву, и в них, будто в вены, стремилась талая вода.[/b]
Мимо трактира на перекрестке, где крыша едва держалась на сгнивших балках, доносился запах кислого пива и дешевой похлебки. Несколько возчиков, пробудившихся после ночевки, запрягали коней, готовясь к тяжелому пути по раскисшей дороге. Их взгляды на отряд были быстрыми и настороженными — то ли с уважением к инквизиторам, то ли с недоверием к людям в белых сюрко.
Солнце уже поднималось выше, воздух был наполнен звоном капели, и воронье кружилось над обочинами, выискивая падаль, что оставила зима.
Отряд двигался цепью, каждый молчал, прислушиваясь к природе. Даже самые словоохотливые — Санат и Лаэр — угомонились, будто весна принесла не только жизнь, но и предвестие чего-то иного.
7
Слухи о Вейтранском звере уже переползли далеко за пределы самого Вейтрана. В трактирах и на базарных площадях его имя звучало чаще, чем вести о войне или налогах. Им пугали детей, шепча у костров, будто зверь крадет тех, кто не слушается родителей. Чернь, вечно падкая на страшные сказки, раздула правду до неприличного: зверь становился то в два человеческих роста, то с крыльями, как у летучей мыши, то с пастью, полной огня. Одни уверяли, что он крадет скот, другие — что пожирает целые семьи. А уж самые смелые толковали, что чудовище — посланник самой Бездны, вышедший на землю за человеческими душами.
Тем сильнее становилась тревога, когда слухи подхватывали заезжие бродяги и менестрели: с их уст история обрастала новыми подробностями, густо приправленными вымыслом. Каждый новый рассказ делал зверя мрачнее и страшнее, а тех, кто осмеливался идти его следом, — безумцами в глазах простого люда.
Граница Вейтранских владений встретила их густыми рощами, где еще держался запах сырости
и прошлогодней листвы, и широкими полями, только-только пробуждающимися от зимней спячки. На лугах робко тянулась к солнцу первая трава, а воздух звенел от криков грачей, вернувшихся к гнездам.
Казалось бы — безмятежная, мирная земля.
Но чем дальше они продвигались, тем явственнее чувствовалась тень тревоги. В деревнях и селах, что встречались по пути, жизнь шла своим чередом: женщины месили тесто, мужики чинили плуги, мальчишки гоняли палкой деревянное колесо. И все же под этой привычной рутиной таилась какая-то натянутая тишина, словно все вокруг ждало чего-то недоброго. Люди смотрели исподлобья, лишний раз не заговаривали с чужаками, а разговоры смолкали при их приближении.
И, пожалуй, впервые за долгую службу Кассиан заметил перемену. Обычно при виде инквизиторов на лицах простых людей мелькал благоговейный страх, смешанный с суеверным ужасом — словно за ними стояла сама кара небесная. Но здесь, в этих землях, в глазах встречных было другое — робкая, но искренняя надежда. Словно каждый крестьянин, каждая старуха у колодца и каждый мальчишка у ворот ждали, что именно они принесут избавление от неведомой беды, чье имя уже шепотом ходило по округе.
8
На постоялом дворе, что стоял у перепутья проселочных дорог, пахло дымом, овсом и мокрой шерстью. В теплой общей горнице, где скрипели половицы и чадили смоленые лучины, инквизиторы расположились на ночь. Хозяин подал им грубый ужин — густую похлебку с ячменем, черный хлеб и кружки терпкого эля. За окнами тянуло сыростью весенних луж, а в углу лениво похрапывал усталый ямщик, положив голову на седельную суму.
Как это часто бывало, стоило путникам в плащах поверх белых сюрко и с печатями ордена появиться, разговоры смолкли, но постепенно люди в горнице вновь обрели язык. И стоило хозяину, дородному мужику с тяжелыми руками, заметить, кто перед ним, как он низко поклонился и почти шепотом произнес:
- По Зверю, господа? По нашему бедовому?
Старуха с прялкой в углу замерла, побледнела, а молодой парень, сидевший за соседним столом, нервно потер шрам на руке.
- Слыхать-то все слыхали, — продолжил хозяин, понижая голос. — Говорят, он не зверь вовсе. Будто бы то человек, проклятый и обернувшийся волком. Крови человеческой вкусил, да так и остался нелюдем. Вишь, зимой его было тихо — думали, перебили тварь. А с первым теплом снова взялся за старое. Ни собак, ни капканов, ни стрел не чурается. Хитер — следов почти не оставляет, а как нападет… будто тень упадет на село.
В горнице снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге. Хозяин тяжело вздохнул и добавил:
- Люди боятся, господа. Зверя уж в песнях да сказках вывели. Детей им стращают. А нам-то что с того? Вечером за околицу не выйдешь. Коровы из хлева не возвращаются, бабы молоко выливать стали, говорят, проклятое… Да вот только надеемся теперь на вас. Коли не вы — так никто.
9
Утро встретило их сыростью и туманом, в котором тонули крыши двора и редкие деревья на горизонте. Лошади нервничали, били копытом землю и фыркали, будто чуяли в воздухе что-то чужое.
Кассиан натягивал перчатки, когда рядом оказался Лаэр, вечно спокойный и сосредоточенный.
- Скажи, — начал он негромко, — тебя не смущает, что этот зверь охотится и днем?
Кассиан усмехнулся краем губ, но глаза у него оставались настороженными.
- Смущает. Волколаки-одиночки бывают хитры, но не безрассудны. Днем они слишком заметны. А тут — будто бы и ночь, и день для него едины.
- И расстояния, — добавил Лаэр. — Слишком велик охват. Волколак привязан к своему логову, а этот словно не имеет пристанища.
Они молча повели коней, обходя спящую еще часть двора, чтобы не тревожить хозяев. Впереди дорога вела сквозь низины, где весенние воды размыли колею так, что колеса повозки утонули бы по оси.
Кассиан, шагая в седле, продолжал вслух рассуждать, скорее для себя, чем для спутника:
- Оборотни… их за всю историю Даз-Ремата можно по пальцам сосчитать. Но даже они оставляли следы. Кровь, шерсть, хоть что-то. Этот же словно проваливается в землю.
Лаэр тихо кивнул.
- И еще… обычно и волколаки, и оборотни берут силу ночью. День делает их уязвимыми. Здесь же картина обратная. Может, мы и вовсе ищем не ту тварь, что думаем?
Кассиан бросил взгляд на спутника, короткий и внимательный.
- Потому мы и здесь, Лаэр. Найти, опознать и уничтожить. Все остальное — домыслы до первой встречи с ним.
Он пришпорил коня, и отряд двинулся по дороге дальше, оставляя позади туман и ночные разговоры.
10
Предместья Вейтрана словно нарочно пытались обмануть глаз приезжего: где ни кинь взгляд — все дышало весной и жизнью. На холмах, покрытых яркой зеленью, паслись стада овец, лениво перемещаясь от кочки к кочке; вдоль речушек распускались первые цветы, а над полянами стоял звон пчел. Дубравы тянулись стеной, местами разбегаясь в отдельные рощи, и манили прохладой густых теней.
Казалось бы, в таком благодатном краю не место страху. Но чем ближе они подходили к Вейтрану, тем явственнее тревога чувствовалась в воздухе. Деревни встречали их настороженными взглядами: люди кланялись и торопливо отводили глаза, словно боялись лишним вниманием навлечь беду. Даже дети, обычно любопытные до чужаков, прятались за матерями и лишь украдкой выглядывали.
- Много дичи, — вполголоса заметил Далрен, когда их путь пересек свежий олений след, — а тварь все равно рвет людей. Волколаки бы так себя не вели.
Кассиан промолчал. Он сам подмечал то же самое. Если бы в дубравах и оврагах завелся волколак-одиночка, он наверняка взялся бы за оленей, кабанов, мелкую дичь. Но то, что зверь охотился именно на человека, словно нарочно отвергая легкую добычу, бросало холодную тень на все привычные знания.
И чем глубже отряд въезжал в эти мирные, на первый взгляд, места, тем сильнее разрасталось ощущение, будто за каждым кустом и перелеском следят глаза, умные и голодные.
Сам Вейтран возвышался над округой, будто сторожевой дозорный, поставленный судьбой на каменистый холм. У подножия холма теснились ухоженные домики — светлый камень, золотистое дерево, крыши под рыжеватой черепицей. Между ними вились оградки, за которыми цвели аккуратные цветники и зеленели первые огороды.
Обветшалые каменные ступени вели к надвратной галерее, протянувшейся досками между двумя башнями. Башни были не грозные, а скорее строгие, словно усталые воины, давно привыкшие к миру, но все еще несущие службу.
За стенами город оживал в полном согласии с весной. Пришлось оставить коней у врат и идти пешком по мощеным плитам улиц. Камень местами трескался и пробивался сорняками, но это не портило вида, а придавало ему особую старину. По обе стороны тянулись лавки и мастерские — плотницкие, кузнечные, гончарные. Все то же сочетание: светлый камень и лакированное дерево, местами украшенное резьбой.
Узкие переулки выводили к просторной круглой площади, где шумел торг: рыночные шатры, корзины с фруктами, запах свежего хлеба и жареного мяса, крики торговцев и смех детей. С площади начиналась широкая лестница — еще одна, каменная, но уже величественная. Она вела к чертогу, что возвышался над Вейтраном, словно венец на голове города.
Чертог был иным — больше камня, чем дерева, массивные стены, резные барельефы драконов и морских змиев. Камень на солнце сиял теплыми искрами, и в этом сиянии чувствовалась не холодная суровость, а богатство и гордость.
Вейтран производил впечатление города, где умеют хранить старину и в то же время жить настоящим: ухоженный, крепкий, с яркими красками весны и шумом повседневной жизни.
11
[b]Тяжелые дубовые створки со скрипом открылись, и зал встретил гостей сухим жаром едва тлеющих углей, тянувшихся в каменном желобе посреди залы. Угли вспыхивали то тут, то там,
