Впрочем, лгу я отчасти. Это и правда милосердно, иначе люди захлебнулись бы в своей памяти, в своих поступках, в безумстве. Людской разум не может жить долго, не может долго себя хранить, что я подтверждаю, сталкиваясь с безумием.
– Ильда, не пытайтесь сопротивляться, смерть всё равно нагонит, а вы ведь так устали. Вспомните, как жили раньше, и как живёте уже полгода. Ваши ноги стали отказывать вам год назад. Но вы цеплялись, думали, что это есть жизнь, что ничего ещё не закончено, что вы можете быть полезной. А потом? Потом вам стали отказывать руки, и вы не могли даже есть суп, потому что руки не слушались вас. Потом помните?..
Она помнит. Я вижу истинным зрением как вспыхивают в ней последние искорки стыда и гнева. В такие минуты я иногда думаю о том, что тот, кто создал людей, не был милосерден. Иначе почему они умирают, не умея контролировать свою смерть? Умереть достойно – это искусство. И потом, даже это искусство не поможет, когда расслабляются все нервные окончание, и то, что было чистым человеческим сосудом, то, что хранило его душу – хоть подлую, хоть невинную – всё покрывается одинаковой дрянью…
Равенства нет в жизни, зато оно приходит в посмертии. Хуже, когда расслоение предсмертия заставляет человека ощущать свою несостоятельность.
Её дочь ни разу не произнесла слов «обуза» или «тяжело», но материнское сердце видело взгляд дочери, полный испуга и… отвращения. Людское сердце не виновато в том, что не желает видеть лишнего. Мария и правда любит мать, но видеть её умирающей она не смогла. Это было сложнее, гораздо сложнее, чем представлялось.
– Это закончится, Ильда, – обещаю я, – сегодня это закончится.
Истинное зрение видит типичное людское метание, которое не проходит. Пожалуй, никогда. Я не спешу. Я отвечаю последовательно.
– Да, Ильда, вы не всё успели сделать, но никто не успевает сделать всё, чего желает. Это вполне нормально, потому что по пути встают препятствия, и, исполняя одну мечту, вы отвлекаетесь на бытовые дела. В наших мечтах нет быта. В грёзах мы становимся художниками, писателями, актрисами, космонавтами, не представляя себе, сколько времени отнимет от нас борьба, сколько сил затребует сама жизнь. Затребует в учёбе, конкуренции, в рутинных делах… в мечтах всё проще, Ильда.
Да, всё проще, и от того обиднее, когда не сбывается всё, чего хотелось.
– Нет, Ильда, вы не сможете общаться со своей дочерью оттуда. Вы напугаете её. Да и в общем не положено.
Это могут делать только испуганные души, для которых смерть стала шоком.
– Нет, Ильда, отсрочки не будет. я не могу вернуть вам здоровье, это не в моей власти. Я могу только успокоить вас.
Я отвечаю и отвечаю на мысли. Их много. Их всегда много в последние минуты, и они однообразны, одинаковы от человека к человеку. Но я действительно не могу дать отсрочки, не могу вернуть здоровье, и не могу дать ничего, кроме успокоения.
Мало? Мало, но когда-то не было даже этого.
– Нет, Ильда, я никогда не видела ни бога, ни дьявола, и я не знаю, есть ли они на свете.
Это чистая правда. Я их не видела. Но я не думаю, что им и есть до нас дело. кто мы? Малые песчинки в масштабе вселенной, возомнившие себе о том, что мы кому-то нужны, кроме таких же малых песчинок.
Я терпелива. Я не умею злиться. Это не дано доулам. Я говорю о том, что не будет боли, не будет рутинных дней, полных унижения. Но я умалчиваю о том, что не будет и ничего другого. Здесь она мыслит, а там её мысли никому не нужны. если её душа затребуется, её поднимут, а пока – сон, глубокий сон, в котором не будет и тени сновидений.
Я вижу, что Ильда хочет вдохнуть. Последний раз вдохнуть живой воздух. Конечно, в комнате спёрло всякий воздух и поселилась духота. Что ж, хорошо, это в моих силах, хуже не будет, срок уже намечен.
Я встаю, распахиваю окно в одно движение. В комнате становится заметно холоднее, но Ильда только вздрагивает – по её мыслям проходит тень удовольствия. Она пытается дышать глубоко, хотя даже это даётся ей с трудом, потому что глубокий вдох отдаётся где-то в глубине желудка, многократно изрезанного, измельченного.
Я прикидываю, что с нею делали. На мой взгляд она пережила три операции на желудок, где каждый раз вырезали какую-то часть, ещё две на кишечник, ещё одну на ноге – пытались что-то сделать с её венами…
Хватит. это уже не имеет смысла.
– Закрыть окно? Холодно?
Нет, Ильда не хочет. Да, ей холодно, но холод напоминает ей о жизни, тающей жизни. Жизни, где она была кем-то, что-то значила и что-то чувствовала.
– Будь по-вашему, – разрешаю я и сажусь обратно. – Ну? Вы можете сопротивляться, не скрою, но разве в этом есть для вас смысл? Вы же понимаете, что всё, что назначено, произойдёт. Разве вы не устали от того, что день за днём ваша жизнь полна боли и невозможности даже самостоятельно попить?
Она устала, да, я вижу. И разум согласен. Но она сопротивляется. Боится, очень боится.
– Чувствуете мою руку? – я снова беру её руку. – Вы можете сжать её?
Не может, давно уже не может.
– А сказать мне что-то?
Нет, и этого не может.
– Обнять своих внуков, свою дочь?
Пустота, молчание, даже для истинного зрения.
– Человек остаётся в смысле пока он что-то может, – мои слова жестоки, но я нарочно. Иногда слова, которые хуже всякой оплеухи, приводят в чувство куда быстрее всякого долгого размышления. – Ильда, ваше время вышло, и я провожу вас.
Она смиряется. Мои слова попадают на очередной приступ боли. При вскрытии скажут, что в её желудке было кровотечение, оно, дескать, и вызвало смерть. Но это ложь. Смерть вызвана концом срока, а не чем-то иным.
Время вышло, часы остановились, и никто не в силах их запустить.
Она задаёт очередной вопрос. Вопрос, в котором одно смирение. Наконец-то смирение и больше ничего.
– Вам нужно только закрыть глаза и дышать, глубоко дышать, как сможете глубоко, – инструкция простая, но даже ей люди следуют с трудом. В последние минуты они путают верх и низ, право и лево, и не могут закрыть глаза.
Но Ильда умница. Она закрывает глаза, она не смотрит на меня, она лежит, хотя последние усилия и толкают её на то, чтобы смотреть – глупые рефлексы! – она лежит, борется. Но не за жизнь, а за смерть.
– Сейчас всё закончится, Ильда.
Я встаю. Моё дело сделано. Смерти я никогда не вижу – она слишком неуловима, слишком быстра и совершенна, чтобы быть заметной для меня, несчастной и глупой доулы, осознавшей себя много раз, и много раз стёртой, когда смысл превратился в рутину.
Я вижу как рядом со мной на мгновение проступает отпечаток. душа помнит себя молодой Ильдой, это так. Её рот, сейчас уже иссохший, посинелый, в моём истинном зрении ещё молод, но распахнут в ужасном беззвучном крике.
Разделение души и тела – это всегда боль. Быстрая, но боль.
Всё заканчивается. Смерть исчезает, унося в своих могучих крыльях очередную лёгшую под перо крыла, душу. Душу, которую никто не хватится, потому что будут провожать тело. И я тоже исчезаю, оставляя морозный воздух в комнате – посмертие надо выветрить.
И пусть Мария кроет бранью доулу, присланную агентством, заморозившую мать. Это ничего. свежий воздух ей полезен, а её мать умерла не из-за окна, а из-за вышедшего срока.
Я возвращаюсь в рутинный мир, в серую комнату новых назначений, когда ощущаю новое присутствие позади себя. Почти невесомое, лёгкое. Мне не нужно даже оборачиваться, чтобы знать – мой срок тоже подходит.
И новая, очередная я говорю себе – старой, заблудшей в рутине, нуждающейся в обновлении возрождения смысла:
– Ты сегодня умрёшь.
И киваю сама себе, споря и смиряясь.
|
