смерти царевна. Видать, скоро Господу Богу душу отдаст... А другие говорят, что не больна вовсе Софья, что притворяется хворой, а верные стрельцы, которые от смерти ушли и по слободам да по лесам скрываются, ей побег готовят... Коли великий государь про ее мнимую болезнь прознает - висеть Софье на дыбе!
- Что это такое, дыба?
- А это, милая, когда человека за руки к потолку подвешивают, а потом кости в плечах ему выворачивают.. Не приведи Господь нам такое увидеть! - Аннушка взглянула на собственные белые и нежные ручки и на мгновение представила, как жесткая веревка сжимает запястья, выкручивая суставы, разрывая сухожилия. Ей стало страшно и отвратительно до рвоты...
- А женат ли ваш государь? Любит ли он свою супругу? - рассеянно спросила Марта. Впрочем, кажется, в Мариенбурге пастор Глюк говорил, что у царя московитов есть и жена, и сын... Ах, как давно это было! Уютный дом пастора Глюка и старый добрый длинный дубовый стол, за которым собирались все домочадцы, вечернее чтение Библии вслух, высокие свечи, оплывающие в серебряных подсвечниках, тихие слова молитвы...
- ...Женат великий государь, на дочери боярской Евдокии Лопухиной. - рассказывала Аннушка. - Только он уже шестой год, как в монахини ее постриг за непослушание. Говорят, горда была и великому государю перечить любила. Вот и разгневался... Не сжалился, хоть и сына царица ему родила. Царевича Алексей Петровича, наследника. В Суздальско-Покровском монастыре она теперь содержится. Но не как царица Всея Руси, а как инокиня Елена. На Москве шепчутся - она тоже болеет и голодает... Сурово покарал великий государь!
- Царь Артаксеркс и царица Астинь, - печально проговорила Марта. - Воистину царь Артаксеркс из Священного писания! Похоже, даже слишком...
Она вдруг вспомнила давний разговор в доме Глюка, свое мимолетное видение, и по телу ее внезапно пробежала нервная дрожь. Как слепа душою была она тогда, в Мариенбурге, в доме преподобного Глюка, приняв это за игру пылкого девичьего воображения! Ужасный гневливый царь, молодой влюбленный офицер со шпагой на боку и лихо закрученными усами... И еще - скорбный женский лик: огромные, похожие на озера боли, глаза, строго сжатые губы, темный, трагический силуэт... Монахиня? Вдова? Царица? Теперь понятно, кто это - и монахиня, и царица, печальная вдова при живом венценосном муже. Инокиня Елена.
И еще вспомнилось, как в Мариенбурге, накануне сдачи города, пастор сказал: "Предаю тебя судьбе твоей!". Какой такой судьбе предавал он любимую воспитанницу? Плену, унижению, бесчестью? Или, быть может, от рождения записанному в книге ее судьбы браку со страшным азиатским царем? Нет, Господи, быть того не может!
- Да что похоже-то? - вопрос Аннушки оторвал Марту от лихорадочной скачки мыслей.
- Государь ваш, Петр Алексеевич, - попыталась объяснить Марта. - Лют и грозен, словно древний царь Артаксеркс... А я, быть может, Эсфирь?!
- Да ты бредишь, милая! Уж не лихорадка ли прикинулась? - забеспокоилась Аннушка, и даже положила нежную ладошку на лоб новой подруге. - Поди к себе, отдохни! Гости еще не скоро будут...
- Я не брежу, Анхен! Но тебе не понять... Я не смогу тебе объяснить. Когда-то у меня было видение, удивительно отчетливое, словно я прозрела все наяву. Еще там, в Мариенбурге! Совсем в другой жизни...
- Молчи, Марточка, даже слушать не стану! - замахала на нее руками Анна Шереметева. - Ты не в себе! Никак и впрямь лихорадка от простуды приключилась! Бредит, сердешная...Какая ж девица в здравом-то уме такое и помыслить посмеет?! Про себя, да - страх сказать!!! - про самого царя Петра Алексеевича!
Боярышня уже собиралась кликнуть сенных девушек, чтобы проводили больную в ее комнату, и думала послать за доктором. Однако Марта, увидев страх и непонимание подруги, поспешила уверить ее, что просто устала, и спросила разрешения удалиться.
- Ступай, коли так, ступай скорее! - замахала на нее руками перепуганная и возмущенная Аннушка. - И, право, проспись! Какую крамолу тут молоть осмелилась... Не приведи Господи, кто из челяди слыхал! Через тебя все пропадем, безумная!
Марта молча сделала реверанс и вышла из покоев боярышни. В тот вечер она сделала для себя еще одно важное открытие: в этой жестокой северной стране страх и преклонение перед царем выше любой дружбы.
Аннушка замерла у зеркала, словно горлица перед взором заморского змея-удава, и только новомодное опахало мелко дрожало в руке. Теперь она думала о своей подруге с ужасом и опасением. Совсем, верно, от пережитых испытаний да от горя бедняжка ума лишилась! Анна была воспитана в страхе и почтении к царю, для великий государь был недостижимо величественным, всемогущим и всевидящим существом. Пожалуй, сразу после Бога. Она никогда бы не посмела даже представить себя рядом с этой могучей, священной, сотканной из всепожирающего пламени персоной. Ей было страшно до оцепенения даже от того, что кто-то иной (вернее - иная) посмел высказать все эти крамольные и срамные мысли в ее обществе, в доме благочестивого и верноподданного рода Шереметевых!
"Чур меня, чур!", - пролепетала Аннушка и перекрестилась, словно отгоняя нечистую силу. Ей вдруг померещилось, что великий государь стоит за ее спиной, огромный и ужасный, с гневным пламенным взором, следит за нею недреманным оком, слышит каждое ее слово и читает самые потаенные мысли.
"Прости меня, государь-батюшка!", - охнула боярышня и, как подкошенная, упала на колени, не щадя пышного дорогого платья. Но в горнице она была одна. Только кровавил за окнами тяжелые серые облака холодный московский закат и уныло шел мелкий снег. Вечный снег неприветливой и жестокой России, которую так не понимала и не любила Марта, но которая была для Аннушки благословенной милой родиной...
Глава 2. ЦАРСКИЙ ЛЮБИМЕЦ
Всем был хорош Александр Данилович Меншиков - и на баталиях не раз оказал себя храбрецом, каких мало, и царев наперсник, и первейший советник, и в ассамблеях блистал, и бесчисленные дамские сердца доблестно на шпагу брал, словно ингерманландские крепости! Однако не прощала ему московская знать, что он - худородный, да и вовсе пришлый, то ли из Литвы, то ли из Польши а то и вовсе - ниоткуда! Будто пес бродячий! Шептались, что отец его, бедный литовский шляхтишка, вовсе дворянское звание за московское мещанство продал, а сын - и подавно, пирогами на улице торговал! Заметил де бойкого юнца любимец государев Франц Лефорт, да причислил сперва к челяди своей домашней, после - к себе приблизил, а затем и к юному государю расторопного да смышленого слугу приставил... Хотя, кто знает, может, и неспроста заметил Лефорт мальчишку-пирожника, может быть, тайные связи из Литвы к Лефорту тянулись, и был он знаком с отцом Меншикова по Немецкой слободе, - теперь никто этого проверить не мог. Лефорт еще до войны со шведом помер, а Алексашка упрятал все концы в воду, прошлое свое от любопытствующих особ скрыл. Пирожник и пирожник, человек из ниоткуда - принимай, Москва-матушка, на то ты и странноприимный дом!
Умел Александр Данилыч по-свойски, как приятель с приятелем, обходиться с великим государем, знал его тайные душевные струны и ловко на этих струнах играл. Никогда не дерзил, не перечил, шута из себя строил, а свои слова в государевы уши неизменно вливал. И, хотя нечист был на руку конфидент царев, разницы между казной и своей мошной не ведал, все ему прощалось. Сколько раз ждало родовитое боярство - вот-вот падет с треском проклятый Менжик! Ан нет, вот он, собственной персоной, и день ото дня к монаршей особе ближе!
Петр Алексеич люто, от всего сердца ненавидел старую московскую знать, а об иных родах, особенно о Милославских, и вовсе слышать не мог без гневных припадков. На лице царя сразу появлялась страшная гримаса, судорога искажала его черты, и все его большое, нескладное тело трясло от ярости, словно в лихорадке. Меншиков знал, отчего при упоминании иных боярских родов с государем творилось неладное. Вспоминались Петру в эти мгновения лихие и кровавые дни стрелецких бунтов. Тогда родовитые московские семейства подначивали буйных и своевольных стрельцов рассчитаться с худородными Нарышкиными да Матвеевыми, поднявшимися благодаря второму браку покойного Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной. Много раз Петр Алексеевич рассказывал Меншикову одну и ту же страшную историю из своего детства. В мае 1682 года, стоя на кремлевском Красном крыльце, матушка, царица Наталья Кирилловна, его, мальчонку, прижимала к себе, а внизу кипела пьяной злобой толпа, сверкали отточенные бердыши, щерились из-под косматых шапок бородатые лица. Ворвавшиеся в Кремль за своими предводителями Милославскими стрельцы требовали жизни боярина Матвеева. И не спасла тогда царица дядю своего, Артамона Сергеевича Матвеева, хоть и молила о пощаде на коленях, словно последняя раба! Вытащили его душегубы прямо с кремлевского крыльца, отшвырнув "бабу-царицу с пащенком-царенком", да тут же в куски изрубили! Хотели тогда стрельцы и малолетнего Петра, "волчонка нарышкинского", смерти предать, но вдруг завыла царица Наталья, как волчица, защищающая свое дитя, и заколебались, и отступили стрельцы. Побоялись-таки на царскую кровь железо поднять!
Петр потом отплатил стрельцам - страшно, люто, нечеловечески - и за то, что пощадили его, отплатил, и за страх свой детский. Сам стрельцам головы рубил, и ближним людям велел за топоры взяться. Вершил кровавый, беспощадный суд - и не каялся, без меры изливал в мир свою ненависть. Стрельцов скоро не стало, мало кто из них от расплаты ушел, а ненависти в государевой душе не убавилось. Он ненавидел всю старую Москву. Скорей бы перенести столицу в место иное, поближе к Европе и подальше от извечных московских страхов и злоб!
Когда царь заводил эти разговоры, верный Меншиков слушал молча, участливо, терпеливо, а потом, как бы невзначай, предлагал Петру Алексеичу навестить на Кукуе Немецкую слободу. Там все по-иному, чем в боярской, посадской, лапотно-бородатой, грязной и смрадной Москве! Там - люди добрые, веселые. Табак - крепкий, пиво - пенное, кофий - чуть горьковатый, как и полагается. А какой кофий варит белокурая красавица Анна Монс! Четыре, пять, десять чашечек сразу выпить можно, лишь бы глядеть в ее лазоревые глазки, да в заманчиво глубокий вырез, в котором так и перекатываются два сочных, бело-розовых полукружья! Алексашке и самому нравилось погулять на Кукуе, однако разговоры эти вел с царем его молодой слуга-наперсник не сам собой, а по воле Франца Яковлевича Лефорта. Удалась Лефорту с Меншиковым их задача - государь приходил в Немецкую слободу часто и охотно, при этом неизменно и Лефорта навещал, и кофий, сваренный Анной Монс, пил. Пивом, кстати, также не брезговал, однако от этого полезного солодового напитка амурная страсть только разгорается, это от Амстердама до Варшавы всем ведомо! Немецкую красавицу Анхен Монс владыка варварской Московии полюбил не на шутку - сделал своей названной подругой, дом ей подарил, и в этом дому европейских послов принимал. Как водится, имел там с дипломатами важные беседы, не таясь, забывая, что стены имеют уши не только в промозглых кремлевских палатах... Убегал царь в Немецкую слободу от московских
