рыбу. Казненных или сосланных здесь не жалели, словно сочувствием боялись навлечь на себя долю их несчастья. Царя и его приближенных за глаза дерзко и грязно хаяли, называя "Петькой и петровцами", но при этом все испытывали какую-то сковывавшую душу рабскую покорность перед волей и магией имени этого ужасного и всемогущего человека. Марта все чаще проклинала тот день, когда - даже обессилевшая и израненная - не поплыла вслед за Йоханом через озеро Алуксне навстречу смерти или свободе.
И вот она оказалась в этом чужом жестоком городе, где даже солнце редко показывается на безнадежно сером, словно мужицкий армяк, небе и полгода царит неизменная московская погода - "зима". Она должна показывать произведенному в дворецкие денщику Порфиричу, как накрывают на стол в Европе, и просвещать дочь фельдмаршала Аннушку, которая не знает, какой ножкой следует отступить назад, делая политичный реверанс.
Порфирич, впрочем, был уже чем-то вроде старого приятеля, и Марта легко прощала ему солдатскую неотесанность. Аннушка Марте тоже нравилась - милая, спокойная девушка, нрава простого, нежного и в то же время гордого. Ничем не выказывая Марте превосходства, Анна, высоко несла себя не за собственные женские достоинства, а за то, что она - дочь фельдмаршала Шереметева, первого государева полководца и родовитого боярина. Приказания и пожелания отца Аннушка выполняла безропотно и почитала его так, как сама Марта - пастора Глюка.
Пастор со своим многочисленным семейством ныне также находился в Москве, где ему велено было основать гимназию для детей из знатных семейств. Он и занимался гимназией - без особого рвения и огня, но серьезно и основательно - как привык. Делать что-либо спустя рукава пастор не умел и не собирался учиться этому столь распространенному среди московских обывателей обычаю. Но разжечь прежний огонь в его бесконечно уставшей душе уже было невозможно, хотя он на коленях молил Господа об этом. Вспоминалась война: осада Мариенбурга, выжженные ливонские деревни, обезумевшие от горя и крови люди - и на душе становилось тяжко и мутно, как будто идешь куда-то в густом ледяном мраке и несешь в руках, словно свечу, свою единственную надежду... Сам виноват, укорял себя пастор. Он слишком понадеялся на освободителей-московитов, осуждал политику Шведской короны в Ливонии.... Теперь извольте, преподобный, посидеть с семейством у этих самых московитов в плену!
Глюк пытался навещать Марту, но прежней близости между ними уже не было. Слишком многие из казавшихся незыблемыми ценностей, которые ученый пастор пытался взрастить в душе своей воспитанницы, катастрофически разрушались на ее глазах. Вместе с мариенбургскими стенами рухнули вера в торжество добра и милосердие. Оставалась только хрупкая надежда на Йохана. Марта боялась даже в мечтах рисовать себе картины их чудесной встречи, но в глубине души верила: вопреки всему, он жив, он ищет ее и обязательно найдет! Любимый не подавал о себе вестей, и с каждым днем ждать этих вестей становилось все невозможнее. От бессильной и глухой тоски Марту отвлекали только хлопоты по дому.
Немножко трогательного тепла дарила и дружба с Аннушкой Шереметевой. После смерти матери Аннушка сначала горевала, а потом - о неистребимый Евин дух! - вернулась к обычным женским заботам. Она то и дело спрашивала у Марты, как носить французские и немецкие платья, как укладывать волосы в высокую прическу или наносить на лицо пудру вместо привычных румян. Дочка фельдмаршала усердно зубрила немецкий, но дальше простейших фраз не продвинулась. Марте, с ее врожденной восприимчивостью к звукам других языков, было легче. Еще в походе, скитаясь с обозом московского войска, она сносно научилась объясняться по-русски, и эти знания стали теперь для нее хлебом насущным. Болтая с Аннушкой, Марта постигала тонкости и дух языка, которому суждено было надолго стать для нее главным. Вечером, накануне визита Меншикова, Аннушка Шереметева расчувствовалась и подарила Марте красивое французское платье из своего "гарде-роба" - не слишком роскошное, но вполне уместное в данных обстоятельствах. Когда экономка господ Шереметевых облачилась в серебристый атлас и уложила волосы в высокую прическу, Аннушка восхищенно всплеснула руками.
- Да ты красавица, майн либер! - воскликнула она, не упустив возможности щегольнуть скромными познаниями в немецком. - Вот свет Александр Данилыч залюбуется!
- Какой такой свет? - переспросила Марта, еще не совсем уверенно разбиравшаяся в витиеватых московских величаниях.
- Александр свет-Данилович Меншиков. Первейший государев любимец, а уж дамский угодник пуще самого Амура, - игриво пояснила Аннушка, поправляя ажурные валансьенские кружева, нежными белыми лепестками лежавшие на ее точеных плечах. - Вот уж всем галантам - галант! Наши боярышни от его комплиментов так пылают, точно розы в райских цветниках!
- Значит, я буду единственной белой розой, - горько усмехнулась Марта, поправляя прическу подруги. - У меня нет ни малейшей охоты не краснеть. Я свою любовь потеряла.
- Твоего аманта, этого храброго красавчика-шведа? - сочувственно спросила Анна, накручивая на нежный пальчик выбившуюся из прически прядь.
- Моего супруга, солдата Шведской короны Йохана Крузе, - почти жестко поправила Марта. - Самого достойного мужчину на свете. О его смерти мне не твердили разве что птицы небесные, но я не верю, что он погиб...- в голосе Марты прозвучала такая отчаянная боль, что Аннушка соболезнующе вздохнула и забыла опрыскаться духами. Марта молча протянула ей филигранный флакон, сквозь витую крышечку которого пробивался нежный аромат, и Анна тут же развеселилась.
- А все-таки, бьюсь об заклад на вот этот флакончик, что развеселит тебя Данилыч! - лукаво пропела боярышня. - Речи у него, как мед... Льстив и ловок, амурные комплименты говорить - мастер... А пляшет как ловко! Какая жалость, что траур по матушке, и музыки завтра не будет, а то я только с Меншиковым и кружилась бы! Батюшка его, правда, шельмой называет и иными поносными словами. Но батюшка часто бывает такой... скучный! У государя Петра Алексеича Александр свет-Данилович в чести, и на ассамблеях в Немецкой слободе он соколиком ясным летает, и у иноземных послов разных решпект получает.
- Чем же он такую честь заслужил? - поинтересовалась Марта.
- Он - офицер страсть какой смелый и государев наперсник! Хоть роду-то Меншиков незнатного, отец его конюхом при покойном Алексее Михайловиче подвизался, - зашептала Анна в Мартино розовеющее ушко. - Слыхала я от батюшки, из Литвы он, а имя его настоящее - Менжик...
- Менжик? - рассмеялась Марта. - Вот уж воистину достойное имя для твоего знаменитого галанта! Знаешь, что это по-литовски значит? Муж необузданной амурной силы! Ежели верно, что он из Литвы... И мой отец был оттуда!
Марта даже заинтересовалась этим Менжиком. Ах, как хотелось ей увидеть в этой чужой и холодной Москве еще одного земляка, особенно по отцу! Пусть он даже - русский офицер и, значит, сражался с такими, как ее Йохан.
- Хотелось бы мне посмотреть на этого Менжика! - задумчиво произнесла она.
- Вот и посмотришь, милая! - заверила подругу Аннушка. - Только, знаешь что, не верь его речам льстивым. Девичьи сердца он как орешки щелкать умеет, а хранить верность - нет! Батюшка говорит, что честной девушке из старинного рода он - не пара! И опасаться его надобно...
- Но я не из старинного рода, да и сердце мое отдано другому! - отрезала Марта. - Так что победительный Менжик мне не страшен! Если он из Литвы, я поговорю с ним, батюшку вспомню - и только!
- Грустно тебе тут, милая? Тяжело? - посочувствовала Аннушка. - Или совсем невмоготу? Тогда что же ты не плачешь? Поплачь - легче будет!
Но Марта высоко вскинула голову, и глаза ее заблестели упрямой дерзостью, а не слезами.
- Я не привыкла плакать, - ответила она. - Отец учил меня вести себя твердо, и мой достойный воспитатель - тоже. Что бы ни случилось... Лучше я буду смеяться! Назло всей вашей холодной Московии! Вашему неотразимому Менжику! И вашему кровожадному государю!
- Марта, милая, - всерьез испугалась Аннушка. - Ты так не сказывай про государя! Петр Алексеевич всем нам - отец родной и надежа!
- Это он приказал жечь наши деревни и разрушить города! А твой отец подчинялся его приказу, - сердито и зло воскликнула Марта. - Но Борис Петрович хоть со своими солдатами добрый человек, а царь, царь казнит страшными казнями и своих!! Я не боюсь вашего царя!
Анна от испуга побледнела и закрыла лицо руками. На мгновение Марте показалось, что боярышня сейчас разрыдается.
- Нельзя так говорить про государя! - в голосе Анны звучал неприкрытый, почти мистический страх. - Он все слышит и ничего не прощает! Ты про Петра Алексеевича ничего не знаешь, а мне батюшка рассказывал, как великий государь стрельцам головы рубил да на зубцах кремлевских вешал, как стрелецкие женки всю зиму под кремлевскими стенами выли! Станешь болтать - доносчики разом найдутся, имени-отчества у тебя не спросят, и в пыточную! Замолчи, Марта, Христа ради замолчи! Я не хочу на дыбу!..
Аннушка все-таки расплакалась, словно испуганный ребенок. Но Марте почему-то сейчас совсем не было жалко подругу.
- Пытать?! Женщин?! Только в вашей варварской стране это возможно! - голос Марты полыхнул гневом.
- Говорят, наш великий государь сестру свою сводную, царевну Марфу, собственноручно пытал, кнутом бил да волосья ей на свече жег, - испуганно зашептала Анна.
- Когда же это было?
- После стрелецкого бунта. Тогда царевна Софья с сестрой своей Марфой, боярином Василием Голицыным и окольничим Федором Шакловитым против Петра Алексеича бунт подняли... Он их за бунт покарал!
Марта ничего не слыхала про царевну Софью, и очень мало про стрелецкий бунт, и поэтому продолжала расспрашивать:
- И что же, ваш государь убил этих несчастных принцесс? Или они живы?
- Живы, Марточка. Только в монахини их постригли. Насильно. Суров наш государь Петр Алексеевич! Царевна Марфа Алексеевна - инокиня Маргарита - в Успенском монастыре Александровой слободы живет. Палаты ей к Распятской церкви-колокольне пристроили. Так и говорят - Марфины палаты. Святой прослыла... Сидит себе в палатах, словно птица в клетке, да шелками и золотом ризы вышивает. Да еще послушания разные по совету духовника на себя налагает: кирпичи с другими инокинями носит, сено убирает... Деньги ей на содержание государь великий высылает, но, говорят, дьяки с подьячими все крадут, крохи страдалице не перепадает! Исхудала царевна, измаялась: пища у нее теперь скудная, хуже, чем у крестьянки. Но Марфа Алексеевна все терпеливо сносит и за недругов своих Богу молится. Сестры монастырские ей помогают: то кулич принесут, то яичко, то варенья малинового. Так батюшка однажды брату Михайле за штофом вина рассказывал, а я за дверью подслушала...
- А Софья как же? Тоже в неволе томится? - Марта, что было силы, сжала в ладони католический крестик, по-прежнему висевший у нее на шее, - посмертный подарок покойной матери.
- Бывшая правительница Софья - ныне в Новодевичьем, - округляя глаза, продолжала рассказывать Анна. - Монахиней Сусанной ее теперь зовут, но слухи по Москве ходят - при
