обиделся Эрнст.
- Ты будешь служить делу веры и просвещения, как подобает сыну священника! - жестко заметил Глюк. - Но лишь при условии, если раз и навсегда усвоишь, что наушничанье и подличанье не к лицу христианину.
Больше Эрнст вопросов не задавал, только то и дело посматривал на Марту. Эта девчонка и нравилась ему, и раздражала. Нравилась - красотой, а раздражала неуемным нравом! Ущипнуть бы ее за розовые щечки или - того лучше - поцеловать!.. Да нет, вырвется, отплатит затрещиной или, того хуже, побежит жаловаться отцу. Этого никак нельзя допустить. А все-таки хороша названная сестричка! Так и дышит огнем! "Непременно зажму ее в каком-нибудь укромном уголке, подальше от старших!", - пообещал себе Эрнст.
В тот вечер, когда дети и домочадцы пастора разошлись по своим комнатам, смиренный служитель Божий всерьез задумался о судьбе Марты. За окном неспешно вступала в свои права поздняя прибалтийская весна, и по своему северному обыкновению, топила наметенные за зиму сугробы не тускловатым солнцем, а нудно капавшим второй день дождем. Смущенные слякотью, горожане надежно засели в домах. На улицах было тихо и пустынно, только мягко струился янтарный свет фонарей, да из некоторых, неплотно прикрытых окон раздавались звуки вечерних псалмов. Узенькие улочки Мариенбурга замерли в ожидании неведомого будущего. Что-то неотвратимо надвигалось на город - грозное, как судьба... Или как московиты, подумалось пастору.
Московитов в городе боялись. Даже говорили о них шепотом, боязливо оглядываясь на восток. Мол, если не защитит христианнейший король Карл, придут страшные бородатые люди в медвежьих шапках, о которых поговаривают, что они не только варвары, а и вовсе - язычники, сожгут дома и храмы, пограбят добро, надругаются над горожанками! Разве может небольшой гарнизон Мариенбурга противостоять огромной армии царя Петра?! Его величество Карл XII все скитается с войском где-то в Польше, все ловит ускользающую, словно польская конница, военную удачу, все не спешит на подмогу своим верноподданным! Страшные слухи наполняют Лифляндию: говорили, что русский медведь уже оправляется от ран, нанесенных ему шведским львом под Нарвой. Глядишь, осмелеет упрямый царь московитов Петр и мертвой хваткой вцепится он не в горло, а прямо в уязвимое подбрюшье последнему викингу Карлу XII! И ставкой в их смертельной схватке станут тогда земли древней Латгалии. Не отдаст ли шведский Карл, этот беспечный и легкомысленный юнец, даром что славный воин, такой лакомый кусок, как Ливония, московитам? Что будет тогда с Мариенбургом и его богобоязненными жителями?
Пастор Глюк, впрочем, единственный в городе не боялся московитов. Он даже по-своему уважал этот многочисленный и долготерпеливый народ, чтил его славянские корни и древнюю христианскую веру. Пастор не раз и не два бывал в старинных православных монастырях - в Псковско-Печерском, Ладожском. Изучал церковно-славянский язык, читал вместе с игуменом Псковско-Печерским старинные книги, свободно говорил и писал по-русски. Он даже осмеливался мечтать о том, что московиты помогут его Ливонии-Латвии освободиться от власти шведской короны. Впрочем, будучи человеком не только образованным, но и многоопытным, Эрнст Глюк всегда помнил о нелегкой судьбе изгнанника Паткуля, и потому предпочитал держать свои мысли при себе. Иначе, хоть до Стокгольма и далеко, недолго будет запеть псалмы не с церковной кафедры, а с эшафота!
Госпожа Христина вошла в кабинет мужа осторожно и тихо. Подошла, нежно коснулась губами плеча пастора, стоявшего у окна, ласково спросила, не пора ли ложиться спать.
- Я думаю о Марте, - вздохнув, сказал пастор. - Пора подыскать ей достойного мужа. Надеюсь, ты помнишь, как я обещал это ее родителям.
- Наш мальчик Эрнст давно вздыхает по ней, - улыбнулась пасторша. - Поженим их, и обеспечим счастье нашего старшего сына, а девочка останется в семье.
- Бездельнику Эрнсту надо прежде стать мужчиной! - строго заметил пастор. - Этот ветреник не годится в мужья нашей Марте.
- Кто же тогда подойдет твоей бесценной Марте, раз наш мальчик, видите ли, ей не чета?! - обиделась за сына пасторша и от досады дала полную волю едкой женской иронии. - О, я знаю, я увидела это в твоих грандиозных замыслах! Вне сомнения, лучшей партией для приемной нищенки станет коронованная особа! Только вот никак не выберу, его величество Карл XII или царь московитов?
Преподобный Глюк давно привык к подобным выпадам супруги. Подобно многим любящим и великодушным натурам, он просто не замечал их, дабы не унижать в собственных глазах светлый образ избранницы жизни.
- Надо подыскать для Марты достойного молодого военного, - ответил он. - Лихого красавца с усами в помаде и пустой головой найти несложно. Сложнее - честного малого, который действительно полюбит ее! Важно, чтоб он действительно походил на самого достойного представителя солдатского сословия, которого Господь сподобил меня узнать... На отца нашей Марты и моего друга Самойла, мир его удалой душе!
Пастор задумался о былом, опустив тяжелую голову на ладонь. Госпожа Христина вновь приблизилась к нему и нежно обняла. Этот человек, порой раздражавший, а порой - пугавший ее непостижимыми глубинами своего разума, был все же искренне любим.
- А что, если это будет один из шведов? - осторожно спросила пасторша. - Не все же они бессовестные мародеры и распутники!
- Человека судят по его делам и по его душе, а не по цвету мундира, - с уместным пафосом заметил преподобный Эрнст Глюк. - Как бы я не относился к Шведской короне, это не значит, что я стану презирать самого последнего из ее солдат, если он не заслуживает этого. Ты же знаешь, мы добрые знакомые с нашим комендантом герре фон Тиллау и с другими офицерами гарнизона. Только все они уже немолодые люди, неинтересные юной девице...
- Тогда лучше Йохана Крузе никого не найти! - вдруг решительно заявила госпожа Христина.
- Какого Йохана Крузе?
- Он трубач Уппландских драгун, что стоят на квартирах у нас в городе. Несколько неотесанный, но, мне кажется, вполне приличный и к тому же смазливый юноша из уважаемой семьи. Я видела, как они с Мартой переглядываются в церкви, во время службы.
- Кажется, я замечал, что один шведский солдатик зачастил в храм, - пастор задумчиво нахмурил густые брови - Только, я думал, его занимают мои проповеди: он так внимательно слушает! Впрочем, молодости свойственно совмещать несовместимое. Если ему равно по сердцу и Слово Божье, и Марта - это говорит о нем с лучшей стороны. Трубач, конечно, небольшой чин... Но старый друг Самойло, помню, говаривал, что смышленому парню путь в офицеры из трубачей короче, чем из эскадронного фрунта ! А что же наша девочка?
- Видел бы ты, дорогой, как бесстыдно она ему улыбается! Словно они знакомы уже много времени! Фи!! Правда, твоя любимица и нашему Эрнсту строит глазки. Что взять с полячки? Она капризна и ветрена от рождения! - пасторша не любила в Марте именно те черты, которые никак нельзя было назвать "остзейскими": озорной нрав, пылкость чувств, смешливость и кокетство. Марту Христина невольно ревновала: слишком много внимания уделял ей муж, причем, часто в ущерб собственным детям! При случае она всегда строго отчитывала девочку за подлинные и мнимые провинности, но пастор часто заступался за Марту.
- Пригласи этого трубача Йохана как-нибудь к ужину, я посмотрю на него! - велел преподобный Глюк. - Но Марте ничего не говори. Сначала посмотрим, годится ли он ей в мужья! А если замечу, что Эрнст не дает Марте прохода, посажу бездельника на пару дней на хлеб и воду, пока не одумается! И по пятьсот раз "Отче наш" и "Богородица, Дево, радуйся" ежедневно!
- Это твоя любимица заигрывает с Эрнстом, а не он с ней! - возмутилась пасторша. - Почему мальчик должен страдать из-за ее кокетства?
- Тоже мне Иосиф Прекрасный! - иронически заметил пастор. - Только Марта - не сластолюбивая жена Потифара и не станет преследовать того, кто к ней равнодушен. Ладно, Христина, я сам присмотрю за этими детьми... Иди спать, я скоро...
Он еще долго стоял у окна и смотрел, как серебро дождевых капель смешивается с янтарным светом уличных фонарей. В коридоре кто-то захихикал, потом послышались легкие шаги, за ними - быстрые и тяжелые, возня и... какой-то противный, резкий звук, похожий на пощечину. Пастор распахнул дверь. Его сын Эрнст, легок на помине, прижимал Марту к стене и пытался ее поцеловать, девочка отбивалась. Одна щека у парня была привычного бледновато-веснушчатого окраса, а вторая - ярко-красная от свежей оплеухи. Воспользовавшись тем, что Глюк-младший обернулся на скрип дверных петель, Марта изловчилась и со всех сил двинула его коленом в пах. Мальчишка взвыл от боли и согнулся в три погибели... Гнев пастора был страшен, но обратился он отнюдь не на победительницу в этой молниеносной схватке. Схватив сына за шиворот, преподобный Глюк заставил его распрямиться и резко развернул лицом к себе.
- Негодяй! Бездельник! - голос Глюка разнесся по дому, как звук Иерихонской трубы. - Ступай в свою комнату! Немедленно!! На хлеб, воду и покаяние!
На шум выбежала госпожа Христина. Она прижала к теплой материнской груди Эрнста, тоненько подвывающего скорее от обиды, чем от полученных увечий, и запричитала:
- Мой бедный мальчик не виноват! Это все она, бесстыдная польская кокетка! Смотри, дорогой, так-то она нам заплатила за хлеб и кров! Избила нашего малыша...
- Он догнал меня в коридоре и прижал к стене! - гневно защищалась Марта. Щеки ее горели - только от гнева, а не от стыда. Правда, она рассмеялась в ответ на какую-то шутку Эрнста, но это еще не значит, что нужно лезть целоваться и, к тому же, пребольно хватать за волосы.
- Марта, милая, умойся и иди спать! - ласково сказал пастор.
- А я? - плаксиво спросил Эрнст.
- А ты - марш к себе, и не смей являться мне на глаза, пока я не позову тебя! - пастор подтолкнул сына в спину и с усилием оторвал от его плеч заботливые руки матери.
Привлеченные шумом, необычным в доме священника, на эту драматическую сцену глазели слуги: пожилой работник по имени Янис, много лет верой и правдой служивший пастору, и молоденькая, лукавая Гретхен, горничная госпожи Христины. Девочки Глюк тоже не преминули выскочить в коридор прямо в ночных рубашках и чепцах с оборками. Пастор быстро разогнал ненужных зрителей.
"Возвращайтесь к себе! - сурово сказал он. - Не на что здесь смотреть!". Девочки Глюк удалились, хихикая, а госпожа Христина, горько рыдая. Гретхен вела ее под руку и утешительно мурлыкала, что молодой господин Эрнст, право, не виноват, а наказать следовало бы эту дерзкую полячку, которая чем-то приворожила высокочтимого пастора. Янис, напротив, безоговорочно принял сторону Марты и даже помог запереть Эрнста. Тот поначалу кричал из-за двери, что всему причина - названая сестрица и ее легкомысленное поведение, но понял, что его воплям никто не внемлет, и благоразумно замолк. Шум и болтовня продолжались, впрочем, еще долго: девицы Глюк никак не могли уснуть в своих узких кроватках и решали: Эрнст ли насильно пытался поцеловать Марту или их названая сестра завлекала старшего брата. Анна и Катарина даже подрались подушками: первая
