правда, хотел отобрать у щенка перо да бумагу. Но ты его знаешь, Ханс, упрям, как молодой бычок! За малым не сцепились...
Йохан присутствовал при этом разговоре бывалых вояк на правах младшего брата героя и ротного трубача, с которым младшему офицеру вне строя не зазорно и выпить. Юноша также усердно отдавал должное огненному польскому напитку. Хмель придавал дерзости, и он задиристо вскочил, действительно наклонив голову, как бодливый теленок:
- Еще б ты попробовал, Кристиан! Да будет известно, отважные викинги, которых высоко чтит наш доблестный Карл, слагали в честь своих возлюбленных не только стихи, но и целые саги!
- Кто наплел тебе такую чепуху, а?! - не на шутку рассердился Кристиан.
Но лейтенант Хольмстрем, выгнанный в свое время за богохульство из Упсальского университета на второй день учебы и потому слывший в полку человеком образованным, важно кивнул, и добавил, что сам читал об этом в старинных фолиантах.
- Не подобает христианскому солдату тратить время на такие богомерзкие дела, как чтение пыльных книжек! - проворчал Кристиан. - Мужчине пристойнее держать в руках палаш, мушкет и пистолеты, чем книги, перо и бумагу.
На следующее утро он покинул полк и отправился догонять свиту короля, летавшего по всему театру войны, словно на огненных крыльях, и порой безрассудно отрывавшегося от своих войск на несколько переходов.
- Смотри, Хольстрем, я на тебя полагаюсь! - изрядно дохнув перегаром, сказал старший Крузе на прощание. Йохана Кристиан просто крепко обнял и прижал к сердцу, а вот слов вовсе не нашел. Все гданьская водка виновата, будь она неладна!
Хольстрем начал свое наставничество с того, что предоставил Йохану несколько потрепанных книжек, которые возил в своем походном чемоданце. Молодой офицер был заметно обрадован неожиданному открытию: в роте нежданно-негаданно обнаружился еще один человек, с которым можно было поболтать у бивуачного костра не только о ходе войны, лошадях, выпивке и дешевых обозных потаскушках. Лейтенант, незаконнорожденный сын одного барона, был галантным молодым человеком, не чуждым светским манерам. Залеченная дурная болезнь, от которой он регулярно покупал у полкового фельдшера Аска какие-то вонючие порошки, а также юная красавица-супруга на родине, еще одна - в Риге, и третья - в Вильно, свидетельствовали о его несомненном успехе у дам. Хольмстрем, с высоты своего аристократического происхождения, обозвал Йохана "грубым крестьянином" и принялся обучать трубача "приличному обхождению с "дочерьми прародительницы Евы". Впрочем, в качестве "практикума" оставалось только закатиться куда-нибудь в трактир и заигрывать с хорошенькими немочками, подававшими на стол.
В мирном и благочестивом Мариенбурге было скучновато - горожане скупились на балы и пирушки для доблестных шведских воинов и, как только стихло первое, неизбежное оживление, вызванное приходом военных, крепко засели по домам. Одно дело - торжественная встреча, а совсем другое - ежедневные расходы! Обыватели справедливо рассудили, что солдаты одного из самых знаменитых в Швеции полков, несомненно, взявшие в походах богатую добычу, должны пополнить кошельки местных трактирщиков, пивоваров, булочников и сапожников, а не наоборот.
Несомненно, когда на улице появлялись бравые усачи-драгуны в своих эффектных синих мундирах с желтым прибором, так завлекательно скрипящие кожей ботфорт и лосин и так лихо пускающие кольца дыма из своих глиняных трубок, не одно девичье сердце наполнялось сладким томлением о несбыточном... Но прочные ставни и суровые отцовские запреты надежно отделяли юных горожанок от предметов их мечтаний. Лишь когда случались именины какого-нибудь почтенного торговца или его дородной супруги, кое-кому из офицеров удавалось напроситься на приглашение и покружить в вихре танца и разлетающихся кружевных юбочек тоненько ойкающую от восторга девицу. При этом всевидящий и грозно карающий ротный командир, сидевший за столом на почетном месте, бдительно следил, чтобы жадные офицерские руки - не приведи Господи! - не спустились ниже упругой девичьей талии и не поднялись выше. Горячие драгунские головы не раз возмущались "разведением церемоний" с презренными колбасниками и портняжками, однако практичный солдатский разум быстро укрощал гнев. Здесь, в Лифляндии, где нищее латышское крестьянство ненавидело захватчиков глухой вековой ненавистью, города, вобравшие в себя местное мещанство побогаче, радевшее преимущественно о своем благополучии, и лояльных короне немцев-поселенцев, оставались единственным оплотом шведской власти. Ссориться с горожанами солдатам было не с руки и просто опасно. Оставалось ждать, пока какая-нибудь отчаянная девчонка, совсем потерявшая голову от родившейся в ее наивных грезах любви, тайно сбежит из заснувшего семейного дома и страстно отдастся в сенном сарае мощному, грубому и такому желанному солдату. Уповая, при этом, что их страшную тайну не смогут разгадать родители девицы и ротное начальство, во всяком случае - в ближайшие несколько месяцев. Такие скороспелые романы были чреваты для несчастных глупышек, по меньшей мере, погубленной репутацией, и в твердые принципы Йохана Крузе не укладывались.
Замужние горожанки, уставшие от скучной обыденности своих супругов, порой бывали доступнее в любви и куда изобретательнее в сокрытии ее следов. Но Йохан, в отличие от преуспевшего на этой амурной ниве лейтенанта Хольмстрема, не хотел заводить интрижки со зрелыми дамами, слишком живо напоминавшими ему подруг матушки.
Здесь, на постое в мирном доме мариенбургского торговца герра Мейера, у Йохана впервые за его недолгую, но бурную солдатскую жизнь появился излишек времени, чтобы задуматься о многом, о чем просто некогда было подумать раньше в череде бесконечных походов, тревог, лагерных трудов и скоротечных стычек. Раньше, зябко кутаясь в солдатский плащ у походного костра, он забывался тревожным сном, являвшим ему отрывки образов пережитого за прошедший день и грядущего завтра. Словно и во сне продолжал нести свою службу. А на теплой постели слишком часто снился дом, крыльцо родной усадьбы, на котором стоит матушка и ждет из дальних краев своего непутевого сына... Даже сестры, которых неразумный мальчишка Йохан считал раньше глупенькими болтушками, теперь снились по-другому! И Эбба, и Айна, и Бригетта, и Эдит, и Бленда, и даже эта сопливая маленькая Мэрта, которая вечно любила хныкать и жаловаться по каждому пустяку! Оказалось, что всех их бесстрашный солдат Йохан трогательно любит, а по родному дому скучает... Теперь он поневоле вспоминал слова уппландского пастора о том, что негоже бросать свое и зариться на чужое, и стал даже захаживать в церковь, послушать проповеди мариенбургского священника. В смысле, не тогда, когда капитан строем гонял зевающую роту на воскресное богослужение, а сам по себе, для души. Тем более, что в местном деревянном соборе служил не какой-нибудь скромный провинциальный пробст, а сам преподобный Глюк, суперинтендант святой лютеранской церкви Ливонии, признанный богослов, увенчанный лаврами учености. Впрочем, несмотря на все важные титулы, говорил этот служитель Божий, как истинный златоуст: красиво и понятно, со всей своей паствой и словно бы с каждым в отдельности. Однажды, совсем оттаяв душой, Йохан стал звать своего нового друга, лейтенанта Хольстрема, делившего дни между службами Бахусу и Амуру, послушать христианскую проповедь преподобного Глюка.
- Ты что-то стал набожным, парень, - рассмеялся Хольстрем. - Меня уволь! Я старый упсальский студиозус и верный уппландский драгун, следственно, хорошую выпивку и красивую бабенку предпочту любой церковной службе. Да и что нового могут сказать мне попы?
- Слышал бы ты, как чудесно говорит местный пастор! Лучше старика Бьорка, дома, в Уппланде... А ведь и тот был мастер плести из слов сети! - расчувствовался Йохан.
Тут лейтенант Хольстрем слегка протрезвел и велел Йохану не распускаться. "Хуже нет спокойного прозябания на квартирах, - сказал он. - Хочешь, не хочешь, а вспомнишь, как славно да уютно жилось дома, и загрустишь. Во всех нас сидит этот печальный бес, Йохан!". Трубач было возразил, что светлая тоска по дому - не от нечистого, а вовсе наоборот. Но лейтенант отрезал: "Слушай, солдат, раз я сказал - бес, значит - бес. Мне лучше знать, я без пяти минут бакалавр наук и без трех - капитан! Вот и ты загрустил по дому, по мирному житью, а значит - размяк. А на войне так: размяк, значит пропал!"
Возразить Йохану было нечего. Он и сам понимал, какое разрушительное действие на его воинскую сущность оказывает этот "бес", или, скорее, ангел. Но, так как ангел оказался предпочтительнее, на вечернюю службу в собор Йохан все же пошел.
- Пойду и помолюсь Богу, чтобы нам когда-нибудь вернуться домой живыми, - твердо заявил он Хольмстрему. - Вы, герре лейтенант, при всем желании не сможете приказать мне не ходить. Нету в королевских воинских артикулах такой статьи!
Но командир только отмахнулся от него, словно от мухи. Девушка, прислуживавшая в трактире, как раз подала Хольмстрему шипящую на сковородке яичницу с салом, и так соблазнительно наклонилась над столом, что в глубоком вырезе лифа стали видны два аппетитных полукружья...
Йохан ядовито пожелал лейтенанту благоволения некого языческого бога "с луком, крылышками и голой задницей", а сам надвинул шляпу, запахнул плащ и зашагал в кирху. Смешался с толпой прихожан, и у самого входа столкнулся с хорошенькой бойкой девушкой, которая, в отличие от мариенбургских белокурых и светлоглазых дев, оказалась кареглазой брюнеткой. Она одарила ладного молодого солдата в красивом мундире трубача сияющим взглядом озорных темно-карих глаз. Губки у этой девушки были сочные и алые, словно вишня, фигурка крепкая и гибкая, но отвесить ей какой-нибудь кавалерийский комплимент Йохану не удалось. За спиной у милашки выросла важная дама в нестарых еще летах, которая не очень-то церемонно подтолкнула девушку в спину и помешала ей заговорить с драгуном. Дама, словно пастух - овечек, вела перед собой еще троих девиц. Роль овчарки в этом уморительном стаде принадлежала противному на вид пареньку - наверное, старшему сыну.
Ситуация становилась вызывающей, а перед вызовом скандинавские воители не привыкли отступать. Йохан зашел в храм и сел рядом с приглянувшейся девушкой, в соседнем ряду. Важная дама, конечно, недовольно покосилась в его сторону, но возразить все же не решилась. Зато одернула красотку - и довольно громко. Вероятно, не без коварного желания осрамить девушку перед соседями:
- Марта, не стреляй глазами по сторонам! Ты в храме Божьем!
Так Йохан узнал, что красавицу зовут Мартой, почти как его вечно хныкавшую маленькую сестру, о которой он теперь частенько вспоминал...
Девушка смолчала, но когда ее строгая старшая спутница отвернулась, улучила момент и снова улыбнулась Йохану - как ему показалось, на сей раз приветливо и немного печально, словно приглашая его посочувствовать ее доле. Никакие замечания в мире не могли ее остановить... Потом она наклонилась к другой девице -
