своим не выходит. Не пойдет она на Волгу в лодке кататься! А и пошла бы – как к ней там тайно подберешься, на реке-то? Кругом гладь да вода, да видоков тьма!
- А коли кобеля какого с цепи отомкнуть, когда малой во дворе будет? – предложил не менее пьяный Данилка Битяговский, - Набежит кобель да и порвет царевича!
Дьяк в сердцах влепил крепкую затрещину по вихрастому затылку своего отпрыска:
- И ты дурак, Данилка, в мать-недоумку, должно быть… Царевич кобелям из дома лакомые куски таскает, они, зубастые, перед ним аж двор хвостищами метут! На тебя кобель обратится, и поделом…
- А ежели змейка-гадюка к царевичу в постелю заползет? – предложил, ни сколько не расстроясь, Данилка.
- Змейку перво-наперво изловить надо! Вот тебя и отправлю ловить…
Дьяк Битяговский свесил лобастую голову и тяжело задумался, уперев взор в мису с солеными огурцами.
- Ядом вернее всего, - пробормотал он как бы себе под нос. – Но пробовали ядом, до трех раз Волохову Василиску подсылали со склянкой, пряники на поварне покропить… Одного задатка взяла, стерва, из государевой казны по пяти рублев за ходку… То ли сбрехала, старая жаба, забздела и не налила, то ли Годунов яд порченный подсунул, то ли… Хуже всего, дружинушка моя полоумная, вот это третье «то ли»: есть у Нагих верный человечишка, что в ядах сведущ и противоядия знает!
- Не помогает яд, дядя, не берет он щенка царицыного! – в голос зарыдал Никитка Качалов и с грохотом уронил пьяную башку на столешницу (опрокинулась изрядная ендова с медом). – Оську Волохова, Василискиного ублюдка, гада, своими руками удавлю! Это он все провалил, козел! А еще божился: «Мы де с маманей к царице да царевичу в покои вхожи, до тела их доступ имеем, что хотим учиним»…
Битяговский вдруг вскинулся, словно сам ужаленный ядовитой змей, и с силой хлопнул себя ладонью по лбу:
- Оська Волохов!!! Вот он-то и нужен!
- Я и говорю, дядя, давай Оське за лжи его ребра переломаем…
- Заткнись! – оборвал его дьяк, быстро трезвея. – Оську, пока я не скажу, тронуть не моги. Он за нас смертоубийство царицыного щенка устроит. Без всяких ядов и гадюк – под горло его, ножиком!
- Как, ножиком, батяня? Ночью? Тайно? – просияв, спросил Данилка.
- Зачем ночью? Днем, прямо посередь двора, прилюдно! – разгораясь своим новым замыслом, - Царевич, сказывают, в тычку играть любит, ножик али свайку (18.) в цель кидать… Вот пусть Оська Волохов с ним и сыграет – кормилицын сын, как никак, ему у малого вера есть. Пущай, играючи, спросит: «У тебя, государь, новое ожерельице, али старое?», али что еще, чтоб щенок башку-то поднял. А как изловчится – так и ножиком щенка под горло! Мы после скажем, что у царевича падучая приключилась и он сам на земле бился, да горлом на свайку напоролся… И так три раза подряд, а лучше – шесть!
- Не поверят людишки здешние… - усомнился Качалов.
- Пусть не поверят, главное, что в грамоте все честь по чести прописано будет, - пояснил дураку дьяк. - Пришлет боярин Борис Федорович служилых да чиновных людей на следствие, на дыбе во все, что угодно, поверят! И видоки нужные найдутся. Оська тот же…
- Батя, а коли забздит Оська щенка царицыного острым пырнуть? – предположил Данилка. - Оська хвастун, да трус, каких мало…
Битяговский встал, прошелся по горнице, словно в задумчивости. Потом доверительно обнял сына за плечи и, уколов бородою, с перегаром зашептал ему в волосатое ухо:
- Ты уж, сынок, сам расстарайся, чтоб не забздел Оська! За ручку белую его возьми, ножик вложи, отведи куда следует да надоумь, что с ним, бесталанным, будет, коли неслух нам. Вот, Микитка тебе поможет, видишь, он башкой кивает уже…
- Я не киваю!!! Боюсь я, побьют нас угличские…
- Не боись… - Битяговский вдруг резко обернулся и хлестко, словно кистенем, отмахнул Качалова под вздох кулаком.
- Бы… ык!.. – только выхрипел тот, страшно выкатив глаза, сверзся со скамьи на пол и стал обильно блевать.
Битяговский-сын оторопел и уставился на скорую расправу, вытаращив глаза не хуже извивающегося на полу Качалова.
- Теперь разумеете, дружинушка моя немудрящая, что у меня с неслухами бывает? - вкрадчиво провещал Битяговский-отец, - Не таращись, Данилка, окривеешь, - и для верности несильно ткнул сына в око толстым крепким пальцем, тот завыл. – Вам бы не того бояться, что угличские вас то ли побьют, то ли нет. Бояться вам надо меня: я ведь еще немало опричных забавок в ратях покойного Малюты Лукьяныча Скуратов-Бельского выучил!
- Боюсь, батя, только не бей больше! – простонал Данилка, ощупывая быстро распухавший глаз. – Только что, ежели это не царевич, а другой малец будет?! Оська Волохов говорит, они все время меняются!
- Один, другой, какая разница?! Кому Бог судил, тот и сдохнет! – раздраженно бросил дьяк. - Нагие нипочем не докажут, что это не царевич зарезался! Сами в своей паутине и запутаются! Нам что - только бы волю боярина Годунова сполнить да в Москву отписать, что преставился де малолетний Дмитрий Иваныч. Слово письменное за государственной печатью у нас поважней над человеком будет! Кто правды-то дознаваться станет? Чай на Руси живем…
***
День тогда стоял солнечный, майский. Сады над Волгой буйно цвели, пчелы в них звенели, собирая сладкий весенний мед. Братец названный во дворе играл, смех его заливистый через слюдяное окошко долетел, а мальчик в дому, за крепкими запорами, томился. Матушка-царица, как всегда, «Псалтырь» читать наказала, а он читать не любил – что в этом скучном занятии проку, не то, чтобы в запуски побегать или свайку покидать! Сидел он в пыльной горнице, для отвода глаз по страницам пальцем водил, а сам, как обычно, большие заглавные буквицы разглядывал: больно уж красиво да искусно выписаны!
Подле мальчика как раз по ту пору случился забавный иноземный человек Еремка Горший, или Горсей. Посмотрел-посмотрел, да и говорит:
- Вижу, ты есть отшень большой хитрец, ты не читать, а только смотриеть в книжика!
Но не осерчал, а погладил мальчика по светловолосой головке и признался:
- Я myself… своей душа не любьил читать, когда был малшик! Я лутше буду тебие рассказать про дальнекий страна, про мой old good England! Ты хотшешь слюшать?
- Ага, - охотно согласился мальчик, - Страсть как люблю сказки про странствия разные да про страны заморские!
Начал Еремка рассказывать, да так ладно и душевно у него получалось, что заслушался им мальчик – даже корявого языка еремкиного не замечал! А родом был Еремка, коли не соврал, из страны весьма большой да диковинной, что Аглицким царством зовется. Люди там большие мастера по морям-океанам на кораблях ходить, а еще ремеслам разным искуссны и драться не промах. Едят же одну лишь жидкую овсянку с недожаренным мясом и запивают черным жидким пивом запивают, что «эйлем» прозывается. Есть в стране сей дворец красоты необыкновенной. Аглицкие люди зовут его Вестминстер, а хранцузы – люди странные, что лягушек да улиток едят, - Вестмутье. И еще есть крепость Тауэр, а в крепости сей злодеи сидят, что против царя аглицкого али царицы злоумышляли. Правда, и царица Лизавета, что ныне Англией правит, по молодым летам в Тауэре том сидела. Это ее Марья, сестрица старшая, злющая, что до Лизаветы царицей была, в крепость засадила.
А еще был в Аглицкой земле великий государь Генрих, и он, точно как батюшка, государь Иоанн Васильевич, шесть раз женился, а в подданных своих все измену выискивал да головы им рубил, али вешал. Тут мальчик и решил, что слаб этот Генрих против государя Иоанна Васильевича. Тот, как матушка-царица сказывала, не шесть, а целых восемь раз женился, и крамолу изводил поизобретательнее: кучами людей на колы сажал да на огне жег.
А потом во дворе крик дикий раздался: будто баба голосит, а будто и зверь дикий от боли воет! Бросился мальчик к окошку да так и застыл, как вкопанный, словно льдом зимним все члены сковало, а душу змей холодный кольцом обвил!
Лежал посередь двора мертвым братик его названный, и головка его навзничь закинута, а на шее – рана черная, и кровища из нее на травку зеленую так и хлещет. А кричала матушка-царица… Бросилась она к трупику маленькому, кровавому, ударилась всем телом об землю, сорвала плат с головы и в косы свои льняные руками так от горя и впилась. «Уби-и-и-ли!!!, - кричит. – Митеньку моего… Уби-и-и-ли!!!» После на коленках к мертвому дитяти подползла, да так вся к нему и приникла, сама в крови заливаясь. Приподнялась, простерла вперед длань кровавую, и, указуя, возопила: «Вот они, вот злодеи, убийцы!!!»
А то Оська Волохов, няньки Василисы сын, кровавый ножик в кулаке зажимает, да так и остолбенел, будто проклятием скованный, только на красные капли с ужасом зенки таращит. Еще двое, Никитка Качалов, московского дьяка Михайлы Битяговского племянник, да дьяков сын Данилка опрометью в ворота бегут, не оглядываясь… А дворня, сколько их есть на подворье, тоже словно к месту от ужаса приросли, только кто-то крестится, как в наваждении. Афанасий Федорович Нагой на вопль вышел, да так замер на крыльце, только руки воздел. Даже кобели дворовые, хвосты поджав, скулят, как цуценята, к мертвому мальчику с цепей рвутся.
Но выбежал дядька Михаил из людской, штаны на бегу завязываючи (верно, с девкой какой забавлялся), закричал страшным голосом и в два прыжка настиг бегущих злодеев. Сунул кулачищем одного, сунул второго, они с ног и покатились. Тут дворня опомнившаяся подоспела, навалилась. Оську-то Волохова сразу дворник Сергуха (он по тот день воротную стражу держал) бердышом по башке рубанул, лопнула пополам башка, будто тыква, с места убийца не сошел…
Тут только у мальчика в горле крик и прорезался:
-А-а-а!.. ап… - Это ему аглицкий человек Еремка холодной пятерней накрепко рот залепил. «Тихо, малтшик, не кричай, - говорит. – Поздно ныне кричай!»
Но сам от окна не пошел, во двор смотреть остался. Окошко-то в царицыной светелке из темной слюды было, из него изнутри наружу хорошо видно, а обратно – едва. Так и смотрели они на двор вместе: иноземец пытливо, а мальчик с ужасом. И побежал бы, бросился на постелю, зарыдал от ужаса – не пустил от себя аглицкий человек, держал крепко.
А там царица-матушка над мертвым причитала: «Сыночек мой родненький, Митенька, кровинушка моя единая, ангельчик мой, вставай!!!». Нянька Волохова обрелась, к своему Оське, мертвому, кинулась, тоже заголосила: «Ой, почто, православные, жизни моего сыночка лишили, он же не того дитятю…» Да не закончила преступная нянька: тигрицей метнулась на нее с трупа царица-матушка, белыми ручками своими ухватила с земли полено, да как даст по башке – от души, с оттягом: «Молкни, змея!». Нянька и упала, как сноп, на труп бесталанного Оськи своего.
Дальше ничего разобрать нельзя было: на колокольне Угличского Спасского собора в набат ударили. Мальчик уж после узнал, что то поп Федот Огурец и посадский сторож Максимка Кузнецов по приказу молодого Михайлы Нагого мужей угличских к оружию поднимали.
Собралась на подворье толпа немалая, кто с дубьем, кто с топором, кто с рогатиной. Перед маленьким окровавленным трупиком с перерезанным горлом все шапки снимали да на колени падали, а иные кровь с травы перстами собирали и осеняли себя крестным знамением сим кровавым. Бабы выли. Набат все гремел. Псы лаяли.
Привели из города за крепким караулом дьяка Битяговского, связанного, без шапки, в
