высокую грудь, опять же без труда проникнув под тугой парчовый летник и даже под нижнюю рубаху… А потом Бог смилостивился над Машей, и когда царь протянул к ней свою цепкую когтистую длань, она, даже не вскрикнув от ужаса, закатила глаза и как подкошенная рухнула на пол. Пока отец с дядей поднимали сомлевшую красавицу, Грозный уже все решил. «В Кремль ее свезите, в палаты мои, - сказал деловито, словно о купленном мешке красного товара. – Была вашей, теперь моей будет».
Так и стала она царицей. Венчал их царский поп Никита, давний поверенный в блудных делах царя Ивана. Многие венчание это не признавали: нельзя было на Руси даже царям столько раз венчаться. Но все же не позорным развратом взял ее государь, под венцом стояли – и на том единое спасибо ему, мучителю! Сколько у него прежде женщин несчастных перебывало, из родов богатых да знатных, а жили в грехе, словно девки зазорные.
Маша дрожала от страха и отвращения, когда царь прикасался к ней. Ее тошнило то ли от подступавшего к горлу беспредельного ужаса, то ли от острой отвратительной вони нечистоплотного старика, от его потных рук-мучительниц, слюнявого жадного рта, сальных жидких седых волос и козлиной бороды. Когда брал он ее, насильно, властно, по-молодому, словно свою вещь, она крепко зажмуривала глаза и пыталась представить себе прежнего жениха. Не получалось – то было светлое, радостное, а это – темное, ужасное. Потому, наверное, Марья тайно и безутешно плакала, когда, насытясь ею, царь Иван почивал рядом.
Но он умел бдить даже во сне, ничто не укрывалось от его безжалостного знания, даже тихие слезы эти. «Будешь реветь далее, Машка, собакам своим скормлю! - как-то обыденно и ровно пообещал он. - Уразумела?» Маша, к изумлению своему, не испугалась. Чего ей было псов, тварей Божьих, бояться, после того, что люди с нею сделали. Ну сожрут… И только!
Но плакать с тех пор она перестала: почувствовала, что понесла, надо было плод свой, дитя безвинное, нерожденное, от зла оберегать. Когда забрюхатела, стало легче, царь оставил ее в покое. Поначалу все невест аглицких искал, Машку княжну Хантингскую (11.) да Гамильтониху Аньку, а потом, когда сынок у Марьи родился, даже сватовство свое оставил. После же и вовсе ослабонил ее - прибрала царя Ивана смерть костлявая, отправила давать отчет Царю Небесному и держать ответ перед сонмами душ, безвинно загубленных! Грех это, конечно, но Марья очень радовалась тогда. Жива она, и царева вдовица, да при сыне-малютке, и не тронет ее никто!
Царице пришелся по душе Углич: маленький, тихий, с большими тенистыми садами, где так сладко пахло по весне яблоневым цветом. Здесь было легко и свободно, особенно поначалу, когда царский шурин, боярин Годунов, ненадолго оставил ссыльную царицу и ее «приплод» в покое. Углич был не местом ссылки, а вотчиной, удельным княжеством, пожалованным царем Федором Иоанновичем своему младшему брату.
Москва осталась далеко – и слава Богу! Марья ощущала себя жалкой пленницей в кремлевских палатах. А здесь, на волжском приволье, голова кружилась от неожиданной свободы. Братья и дядья рядом, в обиду не дадут, сынок Митенька с ней… Что еще нужно вдовице, которая чудом избежала лютой смерти или монастыря?
***
Кремлевская неволя вернулась к ней, когда в Углич нагрянул дьяк Михайла Битяговский, новый правитель дел земских, наушник Годунова.
День был обычный, покойный. Царица тогда только что вернулась из церкви, от обедни, в палатах дворовые люди на стол накрывали – от скуки Нагие трапезничали обильно, со многими переменами яств и питий. Братья уже неспешно вели беседу за ранней чарой крепкого смородинового меда. Марья Федоровна с кормилицей Ариной Тучковой с высокого крыльца смотрели, как Митенька с друзьями во дворе играет, забавляется. И Ванюшка Истомин, уже переодетый в одежду царевича, был тут же, от Митеньки в двух шагах. Царевич смеялся, смеялись игравшие с ним мальчики... На душе вдовой царицы от этого звонкого смеха было радостно, и думалось украдкой: «А вдруг обойдется?»
Не обошлось.
За воротами раздался властный окрик: «Открывайте, сонные тетери, челядь Нагая, от царя Феодора Иоанновича посланный начальный человек со товарищи!». Так кричать мог только тот, кто имел право – уж в криках-то русский люд всегда разбирался! Дворня переполошилась, забегала, бросились за приказом к боярам: что делать-то, отпирать ли, не будет ли хуже? А царица только побелела вся, обомлела и, где стояла, на ступени крыльца опустилась, слова как в бесчувствии. Кормилица Арина побежала за водицей, чтобы госпоже в лицо плеснуть. На шум братья из трапезной спустились – сильные, крепкие, мордатые, таких не напугаешь! Дядя Афанасий Федорович в тот день опять из Ярославля рыжего Еремку Горсея, гостя аглицкого, в дом привез. Еремка тот, с иноземными лекарским снадобьями знакомый, первым нашелся, что делать, и вдовой царице под нос какой-то пузырек с вонючей солью сунул. Тут-то речь к Марье Федоровне и вернулась. «Господа дядья и братья, милые, - запричитала она, - Митеньку моего не выдавайте, Митеньку! Приведите его ко мне скорей, люди добрые… Никому не отдам!!!».
Поспешно привели царевича, оторвав его от игр, а за ним, в двух шагах, увязался и Ванюшка Истомин, брат его названый. Увидев их вместе, столь похожих друг на друга, Еремка Горсей только замотал головой и языком зацокал. «My dear lord, - быстро сказал он Афанасию. – Пусть второй малшик счезнет… Поспешно, поспешно! Immediately!».
- Убрать Ваньку с глаз, стало быть? – переспросил Афанасий Нагой, сам изрядно ошалевший.
- Так, my lord, ви-ер-но… Человек от tsar Федор не должен его увидевать…
Афанасий наконец собрался с решимостью и дал знак слугам. Дворовые тотчас ухватили Ванюшку Истомина за ворот кафтанчика и ревущего, не понимавшего, чем он провинился, уволокли в людскую.
- My lord, человек из Москвы не должен меня здесь увидевать too, - быстро шепнул Горсей на ухо Афанасию. – Я имел свои дела с злодзей Boriska Hodunow. И не очень хороший дела, my lord. Спрятывайте меня во дворце, а потом выводите тайно.
Но Афанасий только отмахнулся. Сейчас англичанин занимал его меньше всего. Ничуть не смутившись, Горсей сам поспешно взбежал по ступеням и скрылся в тереме.
- Открывайте ворота, бездельники! – между тем зычно крикнул Афанасий Нагой. – Дорогу государеву посланцу!
И невесело мигнул насупившимся, как перед дракой, племянникам: «Стоять всем вместе, Нагие!».
Царский посланец, оказавшийся угрюмым с виду плотным бородатым дядькой в выцветшем кафтане с потертыми серебряными петлями, по виду похожий скорее на воинского человека, чем на дьяка, въехал во двор сам-десятый, на простых косматых бахматах (12.). Мутноватым, но цепким взором он обвел представшую перед ним картину. Царица Марья сидела на крыльце, прижимая к себе Митеньку. Вокруг нее, набычив багровые шеи и сжав кулачищи, стояли родичи - дядья Афанасий и Андрей, да братья Георгий с Михаилом. Царицу бережно поддерживала за плечи кормилица Арина Тучкова. Нянька Василиса Волохова с притворным усердием махала на нее передником. Многочисленная дворня скучковалась у людской да у конюшни, смотрела волками, шапок не ломала, а кое-кто, словно ненароком, подобрал толстую жердину или топор. Воротные стражи поудобнее перехватили свои бердыши, словно прямо сейчас собирались рубить. Давились от яростного лая рвавшиеся с цепей сторожевые кобели. Даже мальчишки, беззаботно носившиеся по двору, приумолкли и, разинув рты, таращились на пришельцев без всякого почтения.
Михайла Битяговский, несмотря на немудрящую внешность, соображавший цепко и быстро, понял, к чему это представление силы. Царский посланец, впрочем, тоже приехал в Углич не сам, а с сыном Данилкой, племянником Никиткой Качаловым, подьячими и писцами, и, главное, с полномочной грамотой от самого царева шурина, всемогущего Бориса Федоровича Годунова.
Потому-то начал он беседу, не слезая с седла, дерзко, спеша подавить Нагих своей волей. Не величая их боярским званием (хотя, и бояре-то Нагие были недавние, вознеслись возле брачного царь-Иванова ложа), Битяговский молвил недобро:
- Попомнится вам, Нагие, сия неприветная встреча! Я от великого государя Федор Иваныча надзирать за земскими делами в Углич поставлен…
- Вот и езжай себе… надзирать! – презрительно бросил Афанасий Нагой, который на высоком крыльце глядел даже на конного Битяговского сверху вниз. – Чего сюда ломился-то? Вдовицу бедную стращать?
- Вам, Нагим, давно пора страху задать, - не отступил Битяговский. – Я и за царицыным хозяйством надзирать в полной мочи! Давай мне отчет, кто старший,
как казну, что царевичу отпущена, тратили, да по какой причине!
- А младший коли ответ подаст, можно ли? – прищурился, перегнувшись через резные перила, молодой Михаил Нагой, собою богатырь и буйноволосый красавец, любимый младший брат вдовой царицы.
- Давай…, - начал было Битяговский, но младший из Нагих, перескочив через перила, вдруг оказался у самой морды его храпящего с испуга коня. Ухватив за повод сильной рукой и разрывая удилами конские губы, Михаил Нагой развернул лошадиную башку обратно к воротам:
- Дорогу видишь? Там тебе отчет!!! Царевич Дмитрий Иванович в Угличе – удельный князь, а мы – его родня и опора, и перед каждым прыщом с Москвы ответ держать не станем!
- Такие, значит, речи ведешь, крамола…, - Битяговский, побагровев, потянул из-за пояса плеть.
- Только подними на меня руку, я тебе ее из плеча вырву! – негромко, но убедительно предупредил Михайла Нагой.
Битяговский выругался, плюнул, стеганул со злобой плетью своего конька и порысил прочь со двора. За ним под свист и улюлюканье дворни тронулась и его жидкая свита.
- Кобелей с цепи им вслед отстегните, пускай по улице подгонят! – крикнул, грозясь с крыльца, Афанасий Федорович Нагой. Но на душе у окольничего было темно и тревожно. Ибо понимал он, что это только первый дождик пролился из черной тучи, сгустившейся над их головами да над светлой головушкой юного царевича… Гром после ударит!
***
Пролетели несколько светлых апрельских дней, и Нагим донесли, что Битяговский обжился в угличском кремле и, как ни в чем не бывало, требует их к себе.
- Да чтоб я к этому псу годуновскому на поклон пошел, не бывать тому! – вскипел молодой Михайла. - Али нет, пойду все ж! Приду, ухвачу за глотку, да душу из него и выдавлю!!
- Охолони, малой, - оборвал удальца разумный Афанасий Федорович. – Битьем да криком не все решишь, обдумать надобно, что свершать будем, да как!
И тут с неожиданной твердостью возвысила голос на семейном совете вдовая царица Мария Федоровна:
- Нечего и обдумывать, господа дядья и братья! Ступайте к нему, аспиду. От беды за высоким тыном не отсидишься! Ступайте, гордыню смирите. Тут не о гордыне речь, а о бережении жизни сына моего, юного царевича Дмитрия Ивановича! Ступайте… Может, сведать сумеете злодея этого тайные замыслы!
- Как ни ряди, права Машка. Идемте, Нагие. Мишка вот пусть при царевиче в охране остается, а мы идем! – невесело заключил Афанасий Федорович.
***
Теперь Битяговский принимал их у себя в приказной избе, словно хозяин. Сидел за длинным столом, неряшливо заваленном грамотами да письмами, и делал вид, что усердно что-то читает. На вошедших бояр, царицыных сродников, даже глаз не поднял. Нагие
