почему-то с ними нет!)… А вот и он, вот он – «молодой господарчик»! Одет в простую венгерку, улыбается, сдержанно кивает в ответ пану Ежи… Марина отчетливо помнила, как Бася закричала: «Марыся, смотри, у него большущая бородавка под глазом! Да не одна! Другая - на носу!».
Марыся, не сумев скрыть легкого разочарования, подумала: «И, правда, бородавки… Не так уж он красив. Невысок, плохо сложен. Кажется, одна рука короче другой – когда ходит, это видно». Но его лицо, приветливое, серьезное и немного печальное одновременно, было словно озарено изнутри светом спокойного достоинства и неведомым образом располагало к себе. «И улыбается галантно, по-рыцарски! Почти как братишка Станислав, Сташек… Только когда он не язвит, а говорит приятности, - утешилась Марыся. – А вот усов не носит, а жаль. Сташек говорит: «Какой же рыцарь без усов?!»».
Вслух же она сказала:
- Бася, у нашего покойного короля Стефана Батория бородавок было еще больше...
- Откуда ты знаешь? - фыркнула Бася.
- Видела на портрете, да и матушка рассказывала.
- А может, тогда он сразу незаконный сын короля Стефана, а не тирана Ивана? - захихикала неугомонная сестричка.
- Откуда ты взяла эту отвратительную сплетню?! - рассердилась Марыся.
- Бородавки пересчитала! - съехидничала Бася. – Будет у тебя бородавчатый муж, а у меня – другой, красивый!
Она была явно разочарована «московским принцем».
- Не смей, Баська! У него лицо хорошее. Грустное только… - заступилась за гостя Марыся.
Бася показал сестре язык и отошла от окна. Она уже потеряла интерес к московскому гостю. А вот Марыся, напротив! Что-то тянуло ее к этому таинственному молодому человеку. Быть может, именно тайна…
Марина всегда любила разгадывать тайны. Даже в конце своего страшного пути она не могла отказаться от этого занятия. Только теперь у нее оставалась лишь одна неразгаданная тайна – зачем она пришла в этот жестокий и несправедливый мир, потеряла всех, кого любила, и оказалась здесь, в Башне, заживо погребенной…
Димитр (так его называли в речи Посполитой) еще плохо говорил по-польски, но Марыся быстро научилась его понимать. Как и всем в Самборском замке, он показывал ей золотой нательный крест – главное доказательство своего царского происхождения. На этом кресте действительно можно было различить затейливую буквенную вязь, свидетельствовавшую о том, что он принадлежал (или принадлежит?) царевичу Димитрию Иоанновичу. Димитр уверял, что этот крест еще в младенчестве надела ему на шею матушка – царица московитов Мария. Он рассказывал об этом так искренно и просто, что, слушая его, невозможно было усомниться в происхождении креста.
Следуя совету многомудрой супруги, пан Ежи Мнишек крепко тряхнул «молодого господарчика» при встрече. Хитро прищурившись, он все выведывал и расспрашивал, чуть ли не поминутно дергал «московского гостя» за спутанные нити воспоминаний и слов, будто пытаясь поймать его на разоблачающих противоречиях. Но ни одна из этих нитей не оборвалась. И дело было даже не в уверенных и немногословных речах «молодого господарчика», а в том, как он произносил эти речи, в исходившей от него горячей, скрыто страстной, уверенной силе.
Марианна всем своим юным естеством почувствовала: этот человек вправе мстить Годунову, он выстрадал это право давно и тяжко. Но понять до конца природу этой мести она не могла, как бы не была благорасположена к молодому гостю. Порою ей казалось, что с таким холодным рвением, рассудочным и разумным гневом за себя не мстят. Пожалуй – за очень близкого человека, за лучшего друга, за брата… Но потом и это сомнение рассеялось. Гость поведал, что его названого брата, маленького мальчика по имени Ванюшка Истомин, убили вместо него в Угличе. Они были так похожи, так дружны, и царица-мать целовала их обоих перед сном…
Так рассказывал мнимый сын почти сказочного московского тирана, и все в Самборском замке верили ему. Должны были верить. Слишком обширные и заманчивые просторы, обильные хлебом и холопами, распахивались для шляхты за его сутулыми плечами.
Сначала Марианну редко оставляли с Димитром наедине. Пан Ежи, игравший с гостем, словно старый матерый кот со своей добычей, не собирался обнаруживать тайных намерений относительно дочери и «московского господарчика» до тех пор, пока пришельца не поддержат король и вельможные панове-братья в Кракове. Пусть этот сумасброд, князь Адам Вишневецкий, у себя в Брагине катал Димитра на колесницах и называл императором, это все причуды магната, не более! В жилах Мнишков течет кровь самого Карла Великого, и породниться они могут только с признанным королем Речи Посполитой московским принцем, а не с самозванцем на престол.
Пока же Димитр гостил в Самборе, а хозяин замка щедро принимал гостей из Кракова, и с особым почетом – папского нунция Клавдия Рангони. Дочкино же жадное девичье любопытство глава семейства Мнишков до времени умел держать в узде: пусть панна Марианна отплясывает с гостем мазурку, если в замке соберется шляхта, и ласково улыбается ему, но не более. Никаких разговоров наедине, и тем паче – никаких встреч за пределами замка!
Но стремление Марианны к этому некрасивому, но удивительно обаятельному молодому человеку, так похожему на героев романов, оказалось сильнее, чем все отцовские запреты. Димитра, словно романтичный рыцарский плащ, окружала тайна, и Марысе отчаянно хотелось заглянуть под ее покров.
Она исподтишка наблюдала, выжидая удачного мгновения – в своем роде она тоже была хищницей, умевшей рассчитывать свои грациозные движения. И однажды удача улыбнулась ей. Когда отец был занят важнейшей беседой с папским нунцием, широкое облачение которого к тому же закрывало пану Ежи обзор, Марыся сумела ненароком выскользнуть из зала следом за вышедшим под небо Димитром.
Московит задумчиво прохаживался по стене замка и пристально смотрел вдаль, как будто хотел различить за холмами и лесами свою далекую родину. Марыся тихо подошла к нему, с трудом сдерживая бешеную скачку сердца под корсажем, и встала рядом. Он рассеянно обернулся к ней:
- Ясновельможная панна, вас прислал ваш батюшка, или вы осмелились придти сами?
- Сама… Почему же «осмелилась», принц?
- Потому что в моей стране молодые девицы благородного сословия не так вольны, как в Речи Посполитой. Беседовать наедине с мужчиной вот так – об это они даже не могут помыслить!
- Они сидят у вас взаперти? И никуда не ходят?
- Отчего же взаперти? Однако выйти со двора без сопровождения «мамки», так у нас называют особенно доверенную воспитательницу, и слуг, у нас считается со стороны молодой девушки верхом дерзости, панна Марианна. Если только она не холопка… А уж засматриваться на мужчин – упаси Боже!
Тут Димитр негромко рассмеялся, и Марысе показалось, что он даже слегка подмигнул ей, совсем по-мальчишески.
- Не скажу, что у нас все особенно по-иному, мой принц, - чтобы скрыть смущение, она изобразила церемониальный поклон. - Но мы все же принимаем гостей, танцуем на балах, ездим в город и на охоту. Вы сами видели!
- Я видел, панна Марианна, и даже не единожды имел честь танцевать с вами.
- Вам понравилось танцевать со мной, принц?
- Вы прекрасно танцуете, панна. Но у нас на Руси говорят, что пляска – дело скоморошье.
- Кто такие эти…. Ско-мо-ро-хи?
- По-вашему – комедианты, панна. Их у нас презирают, хотя и зовут в благородные дома для веселья.
- Стало быть, я – комедиантка? – Марианна не на шутку рассердилась, вскинула тонко очерченные соболиные брови, нахмурила лоб, закусила губы.
Димитр снова рассмеялся – на сей раз ласково, по-дружески, и немного печально. Он вообще всегда смеялся по новому, не переставая изумлять Марысю.
- Все мы, панна Марианна, в большей или меньшей степени комедианты на подмостках жизни. И я… Но вас я не осмелюсь так называть, ясновельможная панна. Вы слишком юны для того, чтобы играть роль, вы только овладеваете этим искусством. Но вы здесь – своя, а я – чужой. Я еще не привык к здешним обычаям, хоть и жил некоторое время в Литве…
- В замке сиятельного князя Вишневецкого. Как слуга! - не без родового ехидства Мнишков добавила Марианна.
- Я был слугой, панна Марианна, это так, – нимало не смутившись, ответил Димитр. – Но все мы – слуги Божьи.
- Все мы служим Отцу Небесному, пану Иезусу и Святой Матери Католической церкви… У нас в Речи Посполитой благородный шляхтич может служить магнату. Но это не пристало принцу. Зачем вы так уронили себя, мой принц?
- Я был беден и одинок, панна.
- Но отчего вы так долго скрывали свое царственное происхождение?
- Вы знаете отчего, ясновельможная панна. Я вынужден был спасать свою жизнь от ищеек злодея Бориски Годунова по нашим северным монастырям. После я бежал в Украйну, к буйным и воинственным запорожцам, а оттуда - в Литву…
- Знаю, знаю принц, вы столько рассказывали нам о ваших бедствиях! – нетерпеливо воскликнула Марыся. – Но, быть может, есть еще то, о чем вы умалчиваете? Знайте, у нас говорят, что рыцарь должен быть чист перед Дамой, а вы – рыцарь, я уверена! Скройте свою тайну от батюшки, но поведайте мне. Я так люблю все таинственное и волшебное!! Ой, что я говорю, вы сочтете меня любопытной девчонкой, принц! Поверьте, я не такая! Я вас не предам…
- Вы еще не знаете, что такое предать, панна Марианна. Вы так молоды. Вы никого не предавали, и никто не предавал вас. Я же пришел к вам из царства смерти. Мне надлежало умереть. Вместо меня умер мой крестный брат. Возможно, вместе с ним я сам умер наполовину.
- Вы говорите загадками, мой принц…
Димитр молчал, и во взгляде его ей впервые почудилась тьма. Но не тьма зла, а тьма недосказанности. И Марианна вдруг задрожала от страшной догадки: ей показалось, что этот человек живет за другого, не за себя самого. Но кто этот другой?
- Вы и вправду сын тирана Ивана, мой молодой господарчик? – бесцеремонно от переполнявших ее чувств переспросила она. – Поверьте, даже если вы иной, я все равно буду вас всегда очень-очень…
Девушка совсем смутилась, опустила взгляд к круглым носкам своих бальных башмачков и пролепетала чуть слышно:
- Я хотела сказать, я никому не скажу…
Димитр усмехнулся холодно и, как показалось Марысе, даже враждебно.
- Я сын государя Всея Руси Иоанна Васильевича! – твердо и зло проговорил он. – Ваши сородичи величают моего батюшку тираном. И я не держу на них зла. Моего державного отца я не помню, но в людской памяти он был грозен! Даже моя матушка боялась своего супруга пуще смерти.
- Ваша матушка еще жива, мой принц?
- Она в далеком монастыре под неусыпным надзором. Ее постригли в монахини под именем Марфы. Я тайно проник к ней однажды. Она благословила меня на бегство в Украйну и Литву.
- Она благословила вас просить на чужбине помощи? Против своих? – снова не удержалась от вопроса пылкая Марыся.
- Что такое чужбина, ясновельможная панна? Что такое отчизна? Отчизна изгнала меня, а чужбина приютила. Какую землю мне любить? Порой я сам не знаю, кто я. Русский? Украинец? Литвин? Поляк? Я – бездомный странник, ветер над полем, прекрасная панна. Но если судьба будет ко мне благосклонна, это ветер вернется в Московию ураганом!
- Когда вы возвратите себе престол ваших предков, то снова обретете и родину, и дом, и своих людей! - уверенно сказала
