всюду книги, много книг. Ни в одном боярском доме Нагой не видел столько книг, разве что в палатах царя Иоанна Васильевича, известного книголюбца…
Горсей предложил своему гостю один из жестких и неудобных стульев, а сам остался стоять, склонившись в позе воплощенного внимания.
Афанаситй Федорович без обиняков поведал ему об угрозах и кознях московского дьяка Битяговского. О смертельной опасности, нависшей, по его разумению, над головой маленького царевича.
- Это есть ошень плохо, my lord… - задумчиво сказал Горсей. – Говорят, злодзей Bоriska Hodunow – великий знаток ядов. Он велит злодзейски человиек Битяговский отравить принца, как сам отравлял его отца, mad old tsar Иван.
- Может, и отравить, или еще как извести… Не суть! Суть в том, что должен я перед Господом Богом и Русью спасти младенца Дмитрия Ивановича, последнюю юную кровь Рюрикова рода. И ты, Еремка, в том мне помоги! Знаю я, что ты сюда не торговым гостем приехал, вернее – не только торговым гостем. Ты человек тайный, ведомы тебе тайные пути и тайные люди.
- My dear бой-арин, ежели так, затшем мне помогать тебие, what will be my profit? – серьезно и даже враждебно спросил Горсей. – Если мы fail… упадьем, мой голова совсем пропаль!
Афанасий Нагой на мгновение смолк, смерив англичанина тяжелым испытующим взглядом, а после заговорил горячо и пылко, как юноша, будто не разменял уже пятый десяток жизни:
- Еремка, да пропади пропадом она, твоя голова, и моя голова, и всего нашего рода Нагого головы! Не о башке думай, думай душою! А я вижу, что душа в тебе, тайном человеке, все ж людская, не пропащая! Царевича нашего ты любишь, и к вдовой царице сердечно расположен, и мне ты друг-приятель, хоть и хитер безмерно. Позволишь ли ты просто так прерваться жизни безвинного отрока царской фамилии, совесть тебя не съест? Слыхал я, ты тут про «profit», выгоду сиречь, заговорил. Это я разумею, ты и по торговой части, и по служилой своей печешься. Представь: ежели прервется царственный род Рюриковичей на Москве, падет вековечный тамаринд – смута ж на Руси начнется, тебе обычай наших набольших людишек ведом! Бояришки да князья примутся великокняжий стол друг из-под друга дергать, кровью его окропят, всяк на всякого с ножом встанет! Где тогда твоя торговлишка аглицкая будет, кто товары твои обережет от Архангельска-города до Москвы? А ежели, наоборот, воцарится на Руси после борискиных беззаконий природный младой государь Рюрикова дома, да порядок наведет, да не забудет, что в злую годину рука аглицкого гостя его от злой беды отвела…
- I have got you, my lord, я всё цело понималь, - Горсей предостерегающе поднял руку. – В твой story ошень много «ежели» и ошень мало real profit – правий вигода.
- Что ж тогда, Еремка, душа черствая, иноземная, твое дело - сторона?! – воскликнул Нагой в горькой досаде.
- Definitely not! Отниюдь нет! – ответил Горсей, и в его блеклых глазах Афанасию Федоровичу впервые показался словно бы отблеск далекого огня. - Ты одно говориль совсем виерно, бой-арин Афонья. Душа! Я ошень долго проживал в ваша damn mad country, в ваша без-зумний землья… Моя душа сталь совсем Russian, она сталь ошень добрий и глюпий, она сожалеть little prinse и тсаритса Mэрья. Я помогаю тебие, мой бой-арин. Мы будем спасать наш prince, даже за цена наших голов!
Глава 9.
Угличское смертоубийство, 25 мая 1591 года.
Сирота Ванятка Истомин, сколько себя помнил – состоял при царевиче Димитрии. Выкормленный вместе с ним одной кормилицей, он был Димитирию товарищем для игр, названым братцем. К этому Ванятка давно привык и гордился своей судьбой, как высокой честью. Но вскоре после приезда в Углич московского дьяка Битяговского на царском подворье вдруг стали происходить и вовсе странные вещи: царевича все время куда-то уводили и прятали в дальних комнатах, а Ванятку одевали в богатое платье и в таком виде позволяли гулять по двору - одному.
От соглядатаев Михайлы Битяговского не могло укрыться, что царевичева дружка, простого дворового мальчишку, Нагие зачем-то рядят в дорогое платье. Принес эту новость Оська Волохов, кормилицын сын. Битяговский сначала не очень-то поверил видоку, вечно пьяному детине, у которого только и дела, что слоняться всюду, лузгая семечки, да примечать, где что плохо лежит. Однако московский дьяк был въедлив и, почуяв опасность для своих замыслов, отправил к царице на подворье своего сына Данилку да племянника Никитку Качалова – сведать, что и как. Те долго отнекивались, опасались, что у Нагих и приколотить могут, и дьяку пришлось пригрозить им тем же, только немедля, точно и от себя. Тогда пошли.
Во двор Битяговского-младшего да Качалова, все же пустили, не став отказывать московским людям по служебной надобности. Но и они сами, вдали от дьяка и в окружении дворни Нагих, вели себя куда как смиренно, мигом скинули шапки, поклонились в пояс, разговор завели почтительно. «Есть, де мол, некий слух о дворовом Ваньке, коего рядят обманом в царевичевы одежды, и не от какой ли это неведомой угрозы царевичу, о коей им, государевым людям, еще неведомо. Так вы скажите, милостивцы, и мы царевичу сразу заступу окажем! А нельзя ли на Ваньку сего посмотреть, и впрямь ли так схож с Димитрием-свет Ивановичем?»
Афанасий Федорович Нагой высокомерно ответил, что ему недосуг за дворовым мальчишкой доглядывать, болтается где-то, видно. Может, на Волге, а, может, еще где. То же, что рядят его в царевичевы одежды – только с пьяных глаз кому-то померещиться могло, небывалое в том глумление, коего никто не допустит. «Худшей же опасности, чем сам дьяк ваш, царевичу и нет, - с сердцем добавил Афанасий Федорович, - А потому гуляйте-ка со двора, добрые люди, покуда вам силком выход не показали!».
Подручные Битяговского поспешили удалиться, а Афанасий Нагой, собрав на совет царицыных дядьев да братьев, велел твердо: «Димитрия Ивановича из царицыных покоев не выпускать, Ваньке же Истомину, когда на дворе, али где еще гуляет, всей дворне и вам самим выказывать почет, как бы если то был царевич! И за столом пусть вместо царевича сидит, малец, еду его первым вкушает. Царевича же после кормить тайно».
С тех пор наступили для Ванятки веселые дни, наполненные интересной и новой игрой: все ему кланялись да с дороги сторонились, иные даже «батюшкой» величали. Одевался он в то же, что и царевич, чисто да красно! Сидел за столом на высоком царевичевом стульце, и служили ему за трапезой кравчий (17.) с расторопными слугами. А уж какими яствами баловали мальца – и пряниками в меду, и плодами заморскими сушеными, сладкими, и орешками всякими, и прозрачными желтоватыми сахарами! Потом их же дружку Митеньке, царевичу, в покои кушать носили…
Но забавнее и потешнее всех был странный белесый долговязый человек, которого привез Афанасий Федорович Нагой, одетого в мужицкий кафтан с чужого плеча и зачем-то с обманной бороденкой из мочала. Звали его Еремкой Горшим, а говорил тот Еремка и вовсе смешно: слова корявил, приквакивал да прирыкивал. Шут, верно, подумал было о нем Ванятка, да после скумекал: лекарь, иноземец родом. Был он к Ванятке добр, все о здоровье расспрашивал, не болит ли покушавши животик, головка не туманится ли (а с чего бы – с таких-то харчей знатных!), заставлял язык показывать, глаза зачем-то смотрел, веки пальцами распялив. Царевича Митеньку он точно так же пользовал, и перед едой заставлял обоих мальчиков проглотить какую-то маслянистую горькую водицу из склянки. Очень уж на вкус она была противна, но Еремка Горший им такие смешные рожи при этом корчил да забавные штучки из своего кожаного ларца показывал, что мальчишки только смеялись, да пили.
Невдомек было Ванятке почему при таком веселом житье кормилица Арина его со слезами жалела, «горемычным сиротинушкой» украдкой называла, да и сама царица-матушка Марья Федоровна тоже немало над ним проплакала. Ванятка-то игру в переодевания и объедания, которую затеяли с ним взрослые, считал приятной и веселой забавой.
Но вот с другом сердечным Митенькой-царевичем жестокие дядьки да дедья двоюродные вовсе скучную игру завели. В прятки он с утра до ночи играл, должно быть. Сидел безвылазно в царицыной светелке, скучал, слушал, как проснувшиеся мухи под потолком жужжат да читал по материному принуждению толстенную старую книгу – «Псалтырь». Вернее, притворялся, что читает, а сам-то больше затейливо выписанные заглавные буквицы разглядывал. И не понимал, почему его прячут, чуть что, в тесной и душной коморке, примыкающей к матушкиным покоям, а счастливый Ванятка в богатом платье и с золотым крестом на шее носится по залитому весенним солнцем двору. Строгие дядья Миша да Григорий попеременно несли караул у двери, наружу не пускали… Лишь иногда царевичу удавалось обмануть матушку и дядьев и выскользнуть к Ванятке – поиграть. А бывало и Ванятка проберется внутрь, подмигнет дружку-приятелю и скажет:
- Дядька-то Миша снова стражу свою оставил, с горничной Феклушкой на сеновал полез… Так ты переодевайся скорее в мое, Митюша, а я в твое! И крестиками на час давай обратно махнемся, чтоб не разглядели… Я там кораблик деревянный смастерил, с парусом! Поди, попускай в речке, а я тут взамен тебя посижу, в книжку твою носом уткнусь – авось да и не заметят подмены!
***
Боярин Борис Петрович Годунов в спину толкал, понукал, торопил, словно коня худого, а для страха расправой грозился – страшна была у него расправа! В простоте же ни слова письменного не присылал: «Свершай де, дьяк Мишка Битяговский, что тебе велено, а что велено – ты сам ведаешь!».
Еще б не ведать. Маленького царевича Димитрия по любую цену извести. Михайла Битяговский в младых летах и в опричном войске царя Ивана послужил (там-то и высмотрел его Борис Федорович орлиным взором), и на войне побывал – крови не страшился, убийством не гнушался. Страшился иного: царевича Рюриковой крови жизни лишить – слыханное ли дело?! Сам живым с такой службишки не уйдешь… Зачем боярину Годунову лишние языки?
А не свершишь службы сей страшной – еще хуже, Борис Федорович злопамятлив да нравом лют, даром что мягко стелет! Он такое наказание неслуху удумает, что весь род его исчезнет, словно и не был никогда. С чадами, с домочадцами, с домами и всем имотом… А ведь Михайла Битяговский был многосемеен!
Вот ежели бы волю Годунова над царевичем так свершить, как если бы он сам по случаю жизни лишился, тогда иное дело. «Бог судил, боярин Борис Федорович, чтоб было с дитем сим по твоему умышлению, - скажет тогда Битяговский. – Меня прости, ленивого раба, не сдюжил!». Засмеется Годунов и наградит щедро – он сам хитер и хитрость в подручных своих ценить умеет.
Долго Битяговский Михайла да сын его Данилка, да племянник Качалов Никитка судили да рядили, как быть с царевичем, запивая свой страх хмельными угличскими медами. Битяговский и так, и эдак дело поворачивал, но все вкривь и вкось шло, никак не подобраться было к проклятому «царицыну щенку», как со зла да с хмельных глаз начал величать он маленького Димитрия.
- А ежели на воде? - предлагал, не совсем ловко ворочая пьяным языком, Качалов, - Царевич с царицей на лодочке по Волге катались, а лодочка – возьми да обернись…
- Ты, Микитка, и так умом обделен, да и тот, верно, пропил! - сердито оборвал Битяговский. – Машка Нагая нынче хоронится, никуда со щенком
