чувствовал себя гораздо лучше, чем с золотым, который если обронишь - заругают. Впрочем, переодеваться в скромный ванькин кафтанец маленькому царевичу не пришлось. Дядя уехал, а матушка-царица с няньками, как видно, что-то напутали: оба мальчика ходили теперь одинаково нарядные, словно братья! По настоянию хитроумного англичанина мальчики даже спали в одной светлице. И учились они вместе, и сказки на ночь нянька Волохова рассказывала им одни и те же. А царица-мать Мария Нагая ласково целовала на ночь обоих.
Порой она смотрела на Ваню Истомина с особенной, совсем не царской виноватой, жалкой бабьей улыбкой и ласково гладила его по голове, почти, как собственного сына. Ваня был сиротой, и эти материнские ласки царицы трогали его до слез. Мальчик и не подозревал, что за ними стоит чувство вины, и радовался, что ему выпало такое невиданное счастье.
- Ванятка, а Ванятка… – сонно позвал, натягивая на себя соболье одеяло, маленький Димитрий. – Слышь, а мамонька тебя снова «Митенькой» назвала, а меня «Ванюшкой»… Смешно-то как!
Ванюшка тихонько засмеялся в ответ:
- Мы теперь, Митюшка, с тобой и вправду братья-близняшки!
- А знаешь, Ванятка, маменька плачет часто. Голову рукой подопрет, задумается, словно вспомнит что, а потом слезами как зальется…
- Это ничего, братец, - рассудительно заметил Ваня, - бабы они завсегда плачут, даже царицы…
- Она еще странное говорит… - продолжал царевич, - Словно за себя и за меня боится…
- Что говорит?
- Ох, Митенька, изведут нас злые люди… Ох, изведут… - запричитал царевич, подражая голосу матери.
- Ты не бойся, братец! – уверенно сказал Ванятка. – У тебя стражи – вон сколько! Небось, не пропадешь…
***
Стражи в угличских царских палатах действительно было много. Вооруженные бердышами дворовые бдительно стерегли ворота, сторожа с колотушками обходили двор ночами, густо гавкали на цепях огромные зубастые кобели. Но только они одни, хвостатые, не умели торговать своей верностью – и вдовая царица прекрасно понимала это.
Засланных или купленных царским шурином Борисом Годуновым соглядатаев на дворе хватало. Царицыны дядья и братья подозревали в наушничестве всех или почти всех – и няньку Волохову, и старшего сына ее, нескладного рябого недоросля Осипа, и постельницу Марью Колобову, и кормилицу Арину Тучкову… На кого положиться в беде? Плетутся козни, сжимается удавка, о каждом слове царицы и ее сродственников доносят в Москву, Годунову.
Что государь Федор Иванович искренне любит своего младшего братика Митеньку, сомневаться не приходилось. То пряников медовых пожалует с царского стола, то пришлет виноградов-ягод, проложенных в корзинах опилками, чтоб не прели, то игрушек затейливых, немецкой работы… Однако последний дурачок на паперти и тот знал: царь-батюшка умом некрепок, сердцем робок, нраву слишком тихого, словно не царь, а чернец. Всем царский шурин боярин Борис Годунов заправляет с сестрою своею царицею Ириной Федоровной. Ирина не беременела долго, но теперь вот ребенка ждет. Да только какой приплод от хилого царя Федора будет? Если ребенок и родится, то проживет, видно, недолго, прими Господь душу младенческую… А кому тогда престол московский перейдет, как не царевичу Димитрию Иоанновичу, живой ветви от могучего древа-тамаринда Московских Рюриковичей? Так-то оно так, да змей Бориска Годунов не дремлет. Вот недавно странная немощь с царицей Марьей приключилась: волосы у нее стали выпадать, с лица она спала… Состоявшие при ней дядья Андрей и Афанасий, да братья Михаил с Григорием не знали, что и делать. На счастье «друг нелицемерный» Еремка Горсей помог: зелье какое-то дал, царица и поправилась.
Глава 6.
Сэр Джером Горсей, слуга Ее Величества королевы Елизаветы Английской.
Управляющий конторой аглицкой Московской компании сэр Джером Горсей у себя на родине (где его фамилия произносилась как «Хорси») носил рыцарские шпоры. Однако в сановитой боярской Московии никто не поверил бы что торговыми делами может заниматься человек высокого происхождения – шпоры пришлось снять. Звал он себя попросту – «гостем», купцом, и действительно поставлял вечно воевавшим с кем-то московитам порох, оружие огненного боя и «белое» (9.), медь, а заодно и любимые сладкие заморские вина и всякие тонкие вещицы для услаждения вкуса к роскоши. Дядья и братья Нагие догадывались, что их закадычный друг Еремка Горший занят на Москве и тайными делами совсем иного рода. Однако так уж повелось у служилых людей: «Свою службу справляй, а в чужую – не мешайся». По крайней мере, пока видимого ущерба московским государям от услужливого и вездесущего англичанина воочию видно не было. А что тайно – то Бог ведает, не человеки!
Старый всезнайка дьяк Андрей Щелкалов, тот открыто почитал «гостя Еремея Ульянова Горшего» доверенным лицом королевы Елизаветы и, пуще того, соглядатаем этой проницательной рыжеволосой бабы в короне. Англичане с недавних пор слишком настоятельно дознавались про русские городки на Белом море и, прежде всего, про Архангельск. Свежа была еще память про то, как в лете от Христа 1553-м милостиво принят был на Москве Грозным царем мореход Ричард Ченслор, которого пригнало ветрами куда-то к Николо-Карельской обители.
Предприимчивый англичанин, открывший для своих соотечественников загадочную страну Московию так писал о цели своего путешествия: «Когда наши купцы заметили, что английские товары имеют мало спроса у народов и в странах вокруг нас и что эти товары, которые иностранцы когда-то на памяти наших предков настойчиво разыскивали и желали иметь, теперь находятся в пренебрежении и цены на них упали, хотя мы их сами отвозим к воротам наших покупателей, а между тем иностранные товары дают большую прибыль и цены на них сильно поднимаются, некоторые почтенные граждане Лондона, люди большой мудрости и заботящиеся о благе своей родины, начали раздумывать между собой, как бы помочь этому тяжелому положению. Им казалось, что средство удовлетворить их желание и изжить все неудобства имеется налицо, ибо, видя, как удивительно растет богатство испанцев и португальцев, вследствие открытий новых стран и поисков новых торговых рынков, они предположили, что могут добиться того же самого, и задумали совершенно новое и необыкновенное морское путешествие». С тех пор и зачастили на Русь аглицкие гости с выгодной торговлей да с пытливыми взглядами…
Царь Иоанн Васильевич приказал дружить с Англией. Гость Еремка Горший при Грозном царе в палаты кремлевские был вхож, и в качестве наперсника государева преуспел: Иоанну Васильевичу аглицких невест сватал. Это при живой-то жене Марье Федоровне, ну да сердце царева – в руце Божьей! Но, помог Господь, родила царица Марья Грозному сына. Ту-то аглицкие невесты все на нет сошли. Не понадобились больше. Одна, Гамильтониха (10.), сказывали, уже до Польши добралась, да там и остановилась. Настигло ее в пути известие о смерти Грозного. Скончался государь как раз перед тем, как новгородских волхвов, напророчивших ему близкую кончину, хотел в кипятке сварить. Не дались ему волхвы! Шептались на Москве, крепко в баньке попарился державный душегуб, после в шахматы с тем самым Годуновым играть сел, и вдруг взял – и помер.
Когда воссел на престол отцовский тщедушный и болезненный Феодор Иоаннович, далекий от всех земных дел, Годунов сначала был благосклонен к Горсею. Однако потом «Lord Boris Theodorowitch», как называл царского шурина угодливый англичанин, узнал о тайных и явных сношениях английского посланника с Польшей, и отправил его подальше от царских палат, в Ярославль. Но от Ярославля до Углича – дорога недальняя, а добрый служилый человек в неудаче унывать не станет, вот и приклеился аглицкий гость к семейству Нагих, а особенно сошелся с Афанасием Федоровичем.
Дабы сочувствия сыскать (от него к дружбе – дорожка еще ближе, чем от Ярославля до Углича) Горсей плакался Нагим, что на Москве его отравой извести хотели. Сам он, якобы, чудом избежал лютой смерти, но его повар, дворецкий и слуга погибли от яда в страшных мучениях. У слуги, Агация Даскера, дескать, двадцать нарывов и болячек на теле открылось, кровью изошел бедняга, а сам сэр Джером спасся только тем, что имел при себе склянку знаменитого венецианского териака, коим отраву и поборол.
- Yes, my lord, - говорил сэр Джером Афанасию Нагому, - Бог чудом сохранил меня, хоть я и готовился отдать ему my poor soul – мой худой душа!
- Эх, друг Еремка, - с тяжелым вздохом отвечал Нагой, - Как бы и наши души на Божий суд не призвали! Злодей Бориска силён в ядах: говорят, царя Иоанна Васильевича он со сподручником своим, князем Бельским, отравил. Что ему жизнь невинного дитяти, сестры моей бедной или нас многогрешных?
- Смерть играет совсем хитрый игры, - раздумчиво заметил Горсей. – Злодзей Boriska Hodunow ныне зло-у-мышь-льят на маленький prince и вашу queen Mary… А ведь смерть злого tsar Ivan спасаль queen Mary от ее собственный смерть!
Глава 7.
Вдовствующая царица Мария Федоровна (Нагая).
Царица Мария не желала своему покойному венценосному супругу Царствия Небесного, и никогда не молилась за упокой его души. Даже когда в храме служили положенные панихиды по «усопшему государю нашему Иоанну Васильевичу», стояла молча, не по-женски жестоко сжав еще молодые и сочные губы, навсегда оскверненные насильными лобзаниями злодея. Она знала наверняка – в аду будет душегубец, в котле огромном кипеть с подручным своим Малютой Скуратовым и с псами проклятыми - опричниками!
Марью Нагую приневолили за старика похотливого идти. Была она просватана за молодого боярина, знатного, веселого и красивого, люб был ей жених, и дело уж к свадьбе шло… Но прознал Грозный царь, сластолюбец, про красоту Марьину. Место на пуховой перине подле него по ту пору как раз пустовало, а пустоты такой государь долго не терпел. Дядя Афанасий, окольничий, доверенный посол государев в Крыму, случившийся на Москве по службе, тоже «помог»: так племянницу царю расхваливал, что старый греховодник ни о чем ином и думать не мог! К государеву доверию рвался Афанасий Федорович, к сидению почетному в Думе боярской. Даже отец дочь родную легко на поругание выдал, прежнюю помолвку порушив. Про то же, что Грозный к той поре шесть жен и бесчисленных полюбовниц кого в могилу свел, кого в дальний монастырь заточил, никто и не мыслил. Бабья судьба на Руси испокон веков такая была: горе горькое при муже мыкать. В царских же зятьях – знамо дело, почет и богатство!
Марья до сих пор обливалась смертным потом и вскрикивала криком, когда во снах память возвращала ее в день, когда ее, словно девку дворовую, поставили перед Грозным царем. Иван был сух, желт, жилист и согбен, одет во все черное, словно монах-черноризец, и за монашеский же посох цеплялась его крепкая, чуть подрагивавшая рука. В щелястом зловонном рту редко торчали желтые зубы – старик стариком! Только глаза горели зло, молодо и страшно – словно два индийских камня-карбункула. Государь хищно впился взглядом в лицо Маше, и она почувствовала, что этот взгляд проникает глубже ее враз побледневших румяных щечек и лазоревых глазок – в самую глубину ее немудрящих девичьих мыслей! Вдруг взгляд карбункулов стал сальным и бесстыдно уперся и в ее
