Татаринов из глупого щенка, по снежным полям неразумно носившегося, воякой.
***
Князь-воевода Василь Иваныч Шуйский трапезничал, едал по-походному – простое гороховое сочиво деревянной ложкой, но из мисы серебряной, запивая жидким мужицким квасом, но из фряжского (41.) кубка. Федьку, когда его в воеводскую избу ввели, смерил взглядом долгим, тяжелым, недоверчивым:
- Что, аника-воин, небось в плену воровским людишкам со страху все про нас разболтал? – спросил.
- Князь-воевода, я супостатам не предавался, - дерзко, с обидой ответил Федька. – Не веришь мне - твое воеводское дело! Но я тебе должен обсказать, что сведал, что видел.
Шуйский прищурился лукаво:
- Обскажи, вояка, а я послушаю…
Тут Федька и рассказал все, что видел – и про стан в снегу, с которого, видно скоро выступит рать самозванцева, ежели еще не выступила, и про ляшских латников и донские бунчуки, и про белые саваны, которые раздавали войску для боя.
Князь-воевода Шуйский отмахнулся:
- То и мне ведомо, аника-воин. Саваны они ко времени приготовили – мы уж Гришкиным людишкам честную встречу приготовили, душа из них вон выйдет!
После же несколько смягчился и сказал Федьке:
- А ты не слукавил, запомню тебя. Пока же в сотню свою ступай. Коня нового да оружье велю тебе выдать от войска. И обуйся, а то как босяк – в одном-то сапоге…
Стрелецкий сапог Федька прежде обратно хозяину с благодарностью отдал. Помороженная нога в тепле отошла, болеть стала – до самого колена!
***
Вместо сапог, правда, князь-воевода только на мужицкие валенки расщедрился – и то ладно, сапог Федька бы на распухшую ступню и не натянул! Конька ему дали немудрящего, десятилетку, но сильного и спокойного – такого ему с больной ногой и надо было. Саблишку короткую, стрелецкую, однако Федька скоро себе из бранной добычи получше выбрал, оттуда же и огненным боем обратно обзавелся.
Много они взяли добычи в счастливой битвочке под Добрыничами генваря 21-го дня, когда московское войско князь-воевод Василь Иваныча Шуйского да Мстиславского окатило из-за валов самозванцеву пеструю рать смертным дождем дроби пушечной, свинца пищального, а после растоптало, смело с поля могучим валом дворянской конницы и наемных немецких рейтар! Много же полегло тогда самозванцевых людишек – все поле усеялось ими, как страшными кроваво-темными пятнами. Московские ратные люди мертвецов обдирали – и оружье, и обувка, и платье (даже в крови замаранное) на потребу или на продажу сгодятся!
Федьке повезло: под Добрыничами они весь бой в запасе простояли, прославиться негде было, но и отстать от своих – с больной-то ногой да на новом коне – Бог избавил. Федька на поле смерти смотреть не ходил. Не хотел узреть среди мертвецов панов-ляхов да слугу-хохла, с коими у костра горилку пил. Вроде как срамно было. Разонравилась ему война. Да только разве дворянское это – службу по нраву выбирать? Службу государю любую справлять надобно, не за страх, а за честь и совесть!
В сотне Федьку после побега из плена крепко зауважали. Выходило, самый удатный он из всех, самый смелый. Называли уже только «Федором», али «Федей», как большого человека. Сотник Лисовин даже ревновал, чисто девка, но все равно Федьку младшим начальным человеком то на заставу, то на разъезд ставил.
По ту пору все в русском войске думали, что война скоро кончится. Убежит Гришка-расстрижка с битым воинством своим обратно в Литву, и поедут ратные люди московские по домам да по поместьям – со славой, с песнями.
Только куда там. Ухватила война Русь-матушку за самый кадык, не отпустила. Гришка-расстрижка быстро от поражения оправился, собрал растрепанные полки, помощью литовской да изменой русской укрепился и снова в силу вошел.
Дорбрыничские же победители понапрасну силу и время расточали, встав осадою под небольшой крепостцою Кромы, где затворился от них с пятью сотнями казаков самозванцев донской атаман Андрюшка Корела, воин лихой. Обложило упрямые Кромы грузное царское войско обширным станом, многолюдным да голодным, а ни приступом, ни измором совладать не могло. Карела же со своими донцами бесстрашными вылазками московским служилым людям немало крови пустил, и подмога к нему от самозванца через все заставы и рогатки беспрепонно пробиралась, словно по ворожбе какой. Как весна пришла и снег растаял, гнилые лужи с нечистотами, с трупной гнилью по всему лагерю московскому пошли, и ратные людишки вовсе от хвори-мыты (42.) ослабели, мерли, как мухи. Многие бежали, а мочи имать не было.
Тут и весть о том, что на Москве преставился скоропостижно царь Борис Федорович Годунов, подоспела. От нее воеводам да начальным людям вовсе не до войны стало. Словно запах падали, носилось над московским станом под Кромами ожидание перемен. Выждать бы, поглядеть, как дело обернется. Сторону, которая сверху окажется, не прогадать бы!
Московскому дворянину Федору Рожнову не до того было. Навоевался он под Кромами вдосталь – и в пешем строю, когда под огнем на частокол приступом лазали, и в конных разъездах. В дозоре был он со товарищи, по полям самозванцевых разведчиков гонял, в тот роковой мая седьмой день, когда в русском стане все решилось – без них.
Новый воевода, Петр Федорович Басманов, воин знаменитый, из-за обид местнических и гордости уязвлённой, нарушил крестное целование Борисову сыну Феодору, юному царю на Москве, и с пущей частью войска на службу к самозванцу Димитрию переметнулся. Начальные люди, которые колебались, либо побежали, либо перевязать себя дали, как бы насильно – какой с них потом спрос? А ратные люди стали промежду себя биться. Кто за самозванца стоял, «Дмитрий», словно боевой клич, восклицали; те же, кто присяге верен остался, «Федор» - кричали. Только тех, что самозванцеву сторону приняли, много больше было – попомнили люди Борису многие обиды его и неправды, а от нового царя все одно лучшего ждали!
Когда вернулся Федька Рожнов со товарищи с разъезда в стан, те, кто не изменили, уже кровавыми кучами валялись, порубленные да ободранные до исподнего – только мертвые рты нараспашку, вороны с галками над ними дрались. Войско же все в рядах стояло, попы меж рядов ходили, давали целовать крест «царю Дмитрию Ивановичу». Войско целовало и здравницы самозванцу так орало, что стаи черных птиц с мертвецов снимались.
Тут-то подступил к Федьке сотенный голова его Лисовин, а подле поп с крестом.
- Целуй, Федя, крест истинному государю московскому Димитрию Ивановичу, по Божьей милости чудесно спасенному да возвращенному Руси, - молвил сотник, а у самого рожа хитрая, глумливая.
Федька только посмотрел на присягу сию изменную, на крови, да и плюнул.
- Видал я того, кому вы сейчас крест целуете, так же близко, как вас! – сказал он с гневом. – Государь из него, как из меня, или, вот, из Васьки Валуева. Не стану я ему присягать, хоть убейте. А вы, братья-товарищи, давайте, служите самозванному царю, коли вам кто ни поп, тот батька! Я же ему, вору, не слуга!
В сердцах сорвал Федька саблю с бедра, швырнул ее под ноги сотенному голове Лисовину, и зашагал прочь, сам не зная куда. Когда, пыхтя, догонять его стали, подумал: убивать будут. Не оборотился Федька – пусть же в спину бьют, чести у них вовсе нету.
Но обогнал его дружок закадычный Васька Валуев, здоровяк из его сотни, а с ним и смазливый Ванька Воейков, и братаны Мыльниковы, и еще изрядная ватага боевых братьев – все сплошь молодежь, на войне сей возмужавшая. И знаменщик с ними со значком из соседней сотни, Прошка Полухвостов, смуглый, как татарин, а набожный, будто монах. На значке том Святой Маврикий (43.), Воин, искусно вышит, белоконный, в алом плаще, ликом же черен. Васька Валуев саблю Федьке обратно подал, и так говорит:
- Негоже тебе, сотнику, саблей-то разбрасываться!
- Какой же я сотник, Вася? – изумился Федька.
- Мы тебя сотником над собою хотим! – отвечал Валуев, и все согласно загалдели. – Мы Гришке-самозванцу крест целовать не стали, мы государевы присяжные дворяне! С ляхами да с изменой хотим далее биться, вот у нас и знамя имеется… А Лисовина, червя лукавого, я по роже самзал, он и покатился!
Кулак у Васьки огромный был, будто пудовая гиря, коими купцы тюки с солью взвешивают! Возможно, и не встал Лисовин.
Уехали они из мятежного стана, честного пути себе искать. Так и начала быть их сотня.
А на Москве уже вскоре после того новый царь уселся – Дмитрий Иванович, с вражьими ляхами, да с изменой боярской. И царицы своей из польских земель дожидаться стал.
Глава 12.
Узница Маринкиной башни. Коломна, 1614 год
Тяжело, с усилием, заскрипела тяжелая железная дверь. Марина вскочила со своей убогой постели, расправила плечи, гордо вскинула голову. Что-то в ней еще оставалось от былой девы-воительницы и порой вспыхивало, как свеча! Вошел немолодой плечистый стрелец с широкой бородой и честным, но мрачным лицом. Сколько таких вот угрюмых бородатых вояк охраняет ее, похороненную заживо?! Неужели на Москве ее все еще боятся? Тогда они боятся тени.
Стрелец посмотрел на Марину как-то странно – то ли сочувственно, то ли неловко. Сказал, мгновение помедлив: «Дьяк пришел. От воеводы нашего. На допрос тебя кличет».
- О чем ему со мной говорить? – равнодушно спросила Марина. – Что я еще могу рассказать?
- Воеводе виднее! – ответил стрелец. – Он человек царский, ему и знать.
- Я готова…
Стрелец хотел было открыть перед Мариной дверь, но потом вдруг остановился: снял с головы шапку и принялся растерянно мять ее в руках, словно хотел признаться в чем-то, а не решался.
- Ты хочешь говорить со мной, воин? – догадалась Марина.
Стрелец подошел к ней совсем близко. Марина испуганно отскочила назад, вжалась в стену. «Он послан меня убить!», - пронеслось у нее в голове, и тотчас она удивилась, что ей еще страшно умирать.
- Не бойся… - быстро, торопливо прошептал стрелец. – Не хочу я тебе зла. Повиниться хочу…
- В чем, воин?
- Мужа я твоего видал… Первого…
- Когда?
- Когда он из кремлевского окошка во двор выпрыгнул. От бояр спасался. Расшибся сильно. Мы, стрельцы, его спасти поначалу хотели.
- Почему же не спасли?
- Нас пристращали, сказали, баб наших с детишками побьют, коли не выдадим. Да и сомнение всегда имелось – взаправду ли царь он был.
- Тогда в чем же ты винишься, раз думал, что Димитр – самозванец?
- Не знали мы наверняка. Ляхов он больно любил – стало быть, самозванец. Но и народу русскому потрафить хотел, разрешил крестьянам в голодный год от бояр да дворян уходить. Стало быть, наша кровь.
- Настоящий он был! Настоящий! Государь ваш, на царство венчанный…
- Ну, это дело прошлое. Все одно стыд из души нейдет, что выдали мы его на смерть… Простишь ли повинную голову мою?
- Помоги мне, воин! Если повиниться хочешь, так мне бежать помоги! Мальчику моему несчастному ты не помог, так хоть меня спаси…
- Не проси о том, не могу! Я – человек служивый. Не моя воля. Царская. Новый царь у нас, молодой да добрый. Михаил Федорович из роду Романовых. Сама знаешь. Его о милости проси, не меня. Меня же только прости… Отпусти грех…
- Не я грехи отпускаю. Господь простит.
- А ты зла на меня не держи, Господь и простит.
- Не держу я на тебя зла... Веди меня, куда приказывают.
Стрелец распахнул перед Мариной дверь, пропустил узницу вперед, сам пошел позади.
- Куда идти?
-
