Спускайся, али не видишь…
Они стали спускаться по узкой каменной лестнице. «Вот бы расшибиться об эти холодные ступени да умереть!», - думала Марина. Она вдруг отчаянно взалкала смерти – мгновенной, прямо сейчас. Ах, зачем она не умерла тогда, в Кремле, вместе с Димитром, когда бояре привели толпу убивать его? Это было бы так просто – взяться за руки с возлюбленным и броситься вместе из окна, на жаждущие крови острия копий! А сейчас из Башни не выпрыгнешь – молчаливые стражи стерегут каждый ее шаг! И оконце такое крохотное, что только птицей из него и вылетишь! «Смешные московиты – они верят, что я – чернокнижница и могу превращаться в птицу!».
Внизу, в караульне, Марина увидела двоих. Один по виду дьяк, другой – писец. Первый пытливо заглянул Марине в лицо, потом важно надул обросшие редкой бороденкой щеки и сказал:
- Допытывать мы тебя будем, воровская женка! Воевода пока что задерживаться изволит… Хотя, как по мне, чести тебе много у светлого воеводы нашего время отнимать. Посему ответствуй нынче же без утайки!
- Что вы хотите узнать? Все мои тайны мертвы. Как и мои друзья.
Марина поежилась от холода: под этим низким замшелым кирпичным сводом все казалось ледяным. Зябли ноги, от пола тянуло сыростью. А она который месяц в том самом ветшающем платье, в котором ее взяли на Медвежьем острове. Гордая польская шляхтянка, московская царица превратилась в жалкую оборванку, кутающуюся от холода в старое тряпье…
- Врешь, воровская женка! – грубо прикрикнул на нее дьяк. – Тайны мертвыми не бывают! Покуда человек жив, их завсегда пыткой выведать можно. А ну сказывай, куда казну с Ивашкой Заруцким дели, перед тем как вас стрельцы на Медвежьем острову повязали?
Писец, сидевший в углу, быстро заскрипел пером по бумаге. Нужно было делать отписку для Москвы. Этот человек ничего не говорил – только записывал. И топорщился, шуршал в углу, словно большая ученая крыса…
- У нас не было никакого золота, - равнодушно ответила Марина. – Только кольца да фамильный крестик. Так их ваши стрельцы с меня сняли. Спросите у них…
- Так уж и не было? – сощурился дьяк. – На красной Москве награбили, в Коломне нашей награбили, в Астрахани награбили – и нет ничего?! У нас тут память о твоем воровстве свежа!
- Неужто не знаешь, пан, что я коломенских людей от поборов казачьих спасла, когда Ян Заруцкий на город ваш налетел? – удивилась Марина.
- Кого спасла, а кого и нет. Ивашка Заруцкий, полюбовник твой, много добра из Коломны вывез! С тобою вместе!
- Так он же вывозил, не я…
- Показали под пыткой пленные казачишки, что вы часть воровского добра неподалеку от Коломны зарыли. Только места не вспомнили, сколько им плечи-то с дыбы не выламывали, клещами не рвали, срам огнем не палили… Говори, где заначка воровская, пока с тобою до пытки не дошло! – с угрозой продолжал дьяк.
- Может, люди Яна и зарывали что-то под городом. Я того не видела, - холодно пожала плечами Марина.
- Не видела? Врешь, воровская женка! – хорошо поставленным грозным голосом прикрикнул дьяк. Видимо, он был привычен допросничать.
- Я не воровская женка, я – царица московская, на царство венчанная! – возмущенно воскликнула Марина.
Впрочем, возмутилась она вяло, скорее – по привычке. Она слишком устала сейчас, чтобы бороться с врагами с прежней силой и страстью… Это лютая смерть сына вынула из нее последние силы!
- Ежели ты, Маринка, награбленное вернуть не хочешь, так мы и тебя на дыбу вздернем. – пообещал дьяк. – Как дружка твоего, Ивашку Заруцкого! Эй, люди, взять воруху, да в пыточную!
Отворилась дверь, вошли двое стрельцов, включая того, совестливого. Растопырив ручищи, они словно нехотя двинулись на Марину. Она из последних сил отскочила к стене, до боли вжалась в нее худой спиной и отчаянно закричала:
- Нет, вы не можете, вы не посмеете пытать свою королеву, хлопы!
- Еще как посмеем! – с издевательской усмешкой сказал дьяк. – Палач у нас в Коломне знаменитый, московским не уступит! Особливо ежели кнутик в рассоле вымочить, да по спинке, с оттягом, чтоб мясо до кости просекло! А клещики на огоньке нагреть, покуда не забагровеются…
Марина вдруг почувствовала, что ей все равно, и закрыла глаза, чтоб не видеть неизбежного. Измученное, обессиленное тело жаждало смерти. Еще несколько мгновений она, словно сквозь шум накатывавших серых волн, слышала угрожающий голос дьяка и хмурое сопение стрельцов, ждавших чего-то. Потом вдруг почувствовала отвратительный приступ тошноты и, потеряв сознание, рухнула на каменный пол…
Марина очнулась, когда ей в лицо плеснули холодной водой. Здесь все было холодным… Она лежала на деревянной лавке, а над ней стоял коломенский воевода – тучный, еще не старый, богато одетый человек с тщательно расчесанной пышной бородой. Ах, она до сих пор не может привыкнуть к этим огромным русским бородам, к этим неизящным усам, к этим грубым манерам! Черный же жребий она вынула, когда поехала в эту страну…
Но голос ее нового допросника звучал неожиданно участливо:
- Ну вот, опамятовалась, женка… И слава Богу! Перестарались, видать, приказные людишки. А я ведь только постращать тебя велел!
- Вы не прикажете пытать меня? – слабым, бесцветным голосом спросила Марина.
- У тебя и так каждый день – пытка! – ответил воевода, будто бы соболезнуя. – Куда уж больше?
- Благодарю вас, пан воевода!
- Ты только скажи, куда вы с Заруцким воровскую казну дели? Из Москвы про то спрашивают. Где зарыли? Молодому государю Михаилу Федоровичу деньги надобны. В казне у него нынче пусто. Болтают людишки коломенские, что схрон ваш решеткой с наших Пятницких ворот обозначен. Что Ванька Заруцкий под Коломной деньги зарыл, в тайном месте, а сверху решетку сию положил...
- Нет у меня денег, пан воевода! – безучастно сказала Марина. – Ничего нет. И где они – не ведаю. Вон, только платье старое осталось… Хотите – и его снимите!
- Ишь ты, воровская женка, платье с нее снять! – ехидно захихикал дьяк, до сих пор ныкавшийся в углу (вероятно, воевода загнал). – Что под платьем-то? Небось, сладость греховная? Что, посмотрим, батюшка князь-воевода? Расстрига Гришка смотрел, второй самозванец смотрел, Ивашка Заруцкий любовался! Отчего бы нам, людям государевым, не взглянуть?
Марина попыталась встать, но тело не слушалось. Сил достало только приподнять голову и слабо вскрикнуть:
- Прочь, не смейте меня трогать! Господь накажет вас!
- Да кому ты нужна, сердешная! – успокоил ее воевода. – Тоща, кожа да кости, да еще бледная, как мертвяк… Не баба – одно название! Тьфу ты, прости Господи! У нас на Руси других любят. Чтоб в теле были! Ты лучше про казну воровскую укажи… Где ее Ивашка Заруцкий спрятал?
- Не знаю, пан воевода, ничего не знаю…
- А, может, правда, на дыбу ее, государь-воевода? – предложил дьяк.
- На дыбу всегда успеется. Сам видишь, какова она, на ладан дышит, - со вздохом сказал воевода. – Не выдержит она дыбы. Сразу душу Богу отдаст, как только вздернем. Подкормить бы ее надо. Может, и вспомнит тогда что… Попробуем пряник ей для почину дать…
- А ежели не поможет пряник? – усомнился дьяк.
- Тогда за кнут возьмемся, - пообещал воевода, а на узницу глянул почти жалостливо. - Ты, женка, посиди покуда в Башне да про воровскую казну подумай! Может, чего и вспомнишь…
Марина молчала. Воевода пытливо заглянул ей в глаза, но узница не уловила в его взгляде злобы и ненависти, скорее – любопытство. Почувствовала – этот человек сам не прикажет ее пытать, если только не получит особого распоряжения из Москвы. Но пока он такого приказа не получал. Значит, опять промедление смерти! Ах, как она устала жить…
- Унесите ее! – приказал воевода.
Вошел стрелец, то ли все тот же, то ли просто похожий – в глазах Марины тюремщики были одинаковы, словно братья-близнецы. Он подошел к Марине, легко, как ребенка, подхватил ее на руки. Узница закрыла глаза – она снова куда-то проваливалась, не то в смерть, не то в сон…
- Ишь ты, легонькая, и не чуешь-то тебя на руках совсем, - тихо сказал стрелец, когда нес ее по узкой, полутемной каменной лестнице. – Будто и впрямь птицей из кельи своей улететь собралась…
Похоже, это был все-таки другой, помоложе.
- Собралась улететь, - прошептала Марина, вспомнив о дикой суеверной притче о ее колдовстве, ходившей среди стражи. Но стрелец оказался на редкость догадлив и учтив, московские служилые люди вообще проявляли замечательные душевные качества, когда на них не глядело начальство, Марина привыкла к этому.
- Ты на небеса-то не торопись, Господь сам призвать успеет, - участливо молвил он. - Ты живи покамест живется…
- Разве это жизнь?
- Ежели дышишь, значит – жизнь!
Стрелец опустил ее на убогую постель, прикрыл жалкими лоскутным одеялом. Потом порылся в карманах кафтана, достал какой-то сверток, развернул, положил подле Марины. Это был кусок редкого здесь пшеничного хлеба. Небольшой, но и не маленький, еще мягкий. И даже с ломтиком копченого сала.
- На вот, поешь.
- Спасибо, - одними губами, почти без голоса, прошептала Марина. – Как зовут тебя?
- Имя мое Господь знает, а тебе лучше не знать, чтоб кто не надо не сведал.
Стрелец вышел. Грубо стукнула тяжелая дверь. Марина опять закрыла глаза и ушла в свои грезы и воспоминания, давно заменявшие ей весь простор мира. Теперь она была в Кракове, над синей Вислой, у короля Сигизмунда, перед самым отъездом в Москву…
Глава13.
Возвращение в прошлое. Царское обручение. Краков, 1606 год
12 ноября 1606 года, в славном шляхетном городе Кракове, король польский и великий князь литовский Сигизмунд сам подвел ее за руку к великому царскому послу, тучному, неловкому, обливавшемуся потом в тяжелых дорогих одеждах нелепого кроя, московиту Афанасию Власьеву. Посол приехал в Краков от самого Димитрия Ивановича Московского с многочисленной свитой и польской охраной. В богатом и блестящем, словно шляхетский дворец, доме ксендза Фирлея, свойственника Мнишков, перед церемонией обручения, дьяк Власьев долго и витиевато рассказывал Сигизмунду, духовенству и шляхте о воцарении Иоаннова сына и о том, что царь Димитрий Иванович хочет теперь вместе с ляхами, то есть со славными рыцарями Речи Посполитой, низвергнуть державу Оттоманскую, завоевать Грецию, Иерусалим, Вифлеем и Вифанию.
Марина была роскошно убрана – в белые одежды, унизанные драгоценными камнями. Корона сияла на ее шестнадцатилетней головке, убранной жемчугом. Она всегда так любила жемчуг, хотя другие говорили, что носить жемчужные украшения не к добру, к слезам. Но сейчас панна Мнишек не желала думать о несчастьях. Свершилась детская мечта – она теперь прекраснее, чем сама стародавняя королева Бона! Марина сидела подле самого короля Сигизмунда, рядом с королевичем Владиславом и сестрой короля – шведской королевной Анной, как равная с равными!
В важных речах московита Власьева она узнавала Димитра – его страсть, его горячее дыхание. Ах, ему, как и ей, всего мало! Едва воцарившись, едва отвоевав отцовский трон, он хочет идти вместе с поляками в поход на турок и вернуть всем христианам Святую землю. Совсем недавно стал царем, а теперь велит именовать себя императором! Только вот Сигизмунд упрямо называет Димитра «великим князем Московским». Как бы Димитр не повздорил с Его Величеством Сигизмундом из-за спорного вопроса
