титулования…
- У вашего государя, бесспорно, благородные и высокие цели! – скептически заметил польский король. – Но есть и иная цель у Речи Посполитой и Московии – Крым! Не из этой ли земли, по приказу татарского хана, совершаются набеги на наши украинные земли?
- Дерзну ли я, холоп государев, обсуждать слова Его царского величества? –переспросил Власьев. – Я привез царскую грамоту и дары государя Димитрия Иоанновича. Более я ничего не знаю.
- Крым находится под рукой татарского хана, а хан – вассал Оттоманской Порты, – заметил литовский канцлер Лев Сапега. – Стало быть, в этом вопросе наши намерения сходятся.
- Покажите московские дары, пан посланник, - довольно сказал король, которого явно больше интересовала эта сторона дела.
- Его царское величество приказал внести дары после совершения священного обряда обручения, на коем я буду представлять его персону.
- Извольте, пан посланник, невеста готова…
Сигизмунд подвел Марину к Власьеву и от имени отца невесты сказал, что пан Ежи Мнишек благословляет дочь на брак и царство. Пан Ежи, стоявший рядом, важно кивнул. Главу рода Мнишков просто распирало от гордыни – он, казалось, стал вдвое толще и осанистее, а усы закрутил так, что они вились, как локоны у панночки! Невеста едва заметно усмехнулась – ее забавлял непомерный гонор отца.
Канцлер Сапега произнес длинную, цветистую речь, закрученную и заверченную не менее причудливо, чем усы у пана Ежи. Вслед за Сапегой говорили пан Ленчицкий, папский нунций Клавдий Рангони и кардинал, епископ Краковский Бернард Мацеевский, двоюродный брат пана Ежи Мнишка. Посол-московит заметно заскучал: он недостаточно хорошо понимал по-польски, чтобы следить за искусными завитками шляхетных речей, за всеми этими пышными выражениями и ювелирно вкрапленными в речь латинскими цитатами. Но Власьеву велели слушать – и он слушал, только временами зевал, вежливо прикрывая рот длинным рукавом.
Марина знала – если ее соотечественники начали говорить, то их не остановишь. Они на все лады восхваляли достоинства, воспитание и знатный род панны Мнишковой, вельможной шляхтянки вельможной Речи Посполитой, честность царя Димитра в исполнении данного им ясновельможной панне обета, счастье Московии иметь наконец законного венценосца вместо похитителя престола злодея Годунова и, наконец, дружбу Его Величества Сигизмунда и русского государя…
- А русский государь, - внушительно повторил кардинал, епископ Краковский, - не будет примером неблагодарности, зная, чем обязан королю и Королевству Польскому.
Последние слова заставили московита скривиться так, словно он надкусил кислое яблоко. «Неслыханное дело, наш, православный надежа-государь, и кичливым ляхам всем обязан! И ляшку инокрещенную в жены берет…», - недовольно подумал Власьев, но вслух ничего не сказал – тяжела доля посла, да и гнева государева страшился.
А между тем нужно было идти с невестой государя к алтарю и меняться перстнями. В Москве новый царь, надежа Димитрий Иоаннович, долго растолковывал ему, что такое обручение по доверенности, но Власьев никак не мог взять в толк, кто здесь и кому что доверяет.
Разве ж это можно, стоять рядом с государевой невестой заместо царя-батюшки? И еще к ручке Ее Высочества прикасаться, кольцо ей на пальчик надевать? Ведомое ли дело – священной царской особы государеву холопу коснуться? Государь говорил, что в заморских странах такое делается, когда жених с невестой в разных местах проживают, но то у них, у еретиков поганых, у латинов с лютерами, а не у нас, православных христиан! Тьфу, пропасть!
Между тем латиняне затянули свои дьявольские песнопения и преклонили колени. Встала на колени перед кардиналом и панна-невеста. Власьев торчал посреди залы, как перст. Бухаться на колени ради еретических латинских молитв ему, послу православной державы, было никак нельзя. Впрочем, в зале была еще одна особа, не опустившаяся на колени, и это несколько успокоило Власьева. Хотя особа эта, шведская королевна Анна, была поганой лютеркой, а лютеры, говорят, еще хуже, чем латиняне! Ибо святых изображений не почитают, а в церквах у них пусто и голо – ни икон, ни фресок, словно нечистый языком всю красоту слизал!
Ляхи запели «Veni, Creator!», и некоторые даже плакали от умиления. Посол вынул из ящика царский перстень с большим алмазом и протянул его латинянскому попу – кардиналу. Тот не захотел перстень взять и жестом показал «глупому московиту», что нужно надеть кольцо на палец невесте. Коленопреклоненная панна Марианна подняла голову и вопросительно взглянула на дьяка. А тот все тыкал и тыкал кольцо в руки кадиналу, как будто русский государь, особу которого представлял Власьев, венчался с кардиналом, а не с польской невестой.
По рядам коленопреклоненных шляхтичей пробежал смех: даже торжественность обстановки не могла заставить их сохранять серьезный вид. Марина отчаянно покраснела и вопросительно обернулась к отцу, но пан Ежи молчал, уставив глаза в пол, как будто ничего забавного и странного не происходило. Тогда Марина сама взяла кольцо из рук московита и надела его себе на палец. Пан Ежи испустил вздох облегчения. Его Величество Сигизмунд с высоты своего трона как-то криво улыбнулся сыну Владиславу и королевне Анне. Мол, что поделаешь, московиты!
А между тем кардинал спросил у царского посланца, не обручался ли Димитрий с другою невестою. Власьев угрюмо молчал. Шляхтичи посмеивались в усы. Марина то краснела, то бледнела.
- Переведите же ему вопрос и поскорее! - вполголоса произнес пан Ежи. Прибежал секретарь Сигизмунда, сносно говоривший по-русски, перевел Власьеву слова кардинала.
- А мне как знать, венчался наш государь с другою невестою, аль нет? – в конец утратив терпение от этой еретической церемонии гласно вопросил Власьев. – У меня такого ответа нет в наказе…
Смущенный секретарь перевел всем присутствующим слова русского посла. Поляки громко захохотали. Многие встали с колен. Торжественная церемония превращалась в фарс.
- Э, постой, постой, слышь! – Власьев бесцеремонно дернул кардинал за рукав рясы. – А Ксюшка Годунова? Мне доподлинно не ведомо, обручался с ней государь, с Ксюшкой, аль нет, только живет он с ней, как с венчанной женой!
Пан Ежи побагровел так, будто с ним вот-вот приключится удар, а после схватился за саблю.
- Зарублю, московский пес, черный вестник! – зашипел он.
Посол Власьев перекрестился и, загрезив о великой участи мученика, подумал было, не плюнуть ли еще для верности на пол в латинском капище. Но после решил, что, это уже будет слишком вопиющее нарушение государева приказа: вести себя в Кракове почтительно. И ограничился уже сказанным – захотят зарубить, и так зарубят. Но пан Ежи, как видно, передумал разрушать церемонию и сабли не вынул. Зато обратил свой гнев в слова.
- Кто такая эта «Ксиюшка Годунов»? – возмущался он. – Не дочь ли умершего узурпатора? Шляхетский гонор не может выносить такого бесчестия! Проклятый московит порочит мою дочь своим беспутством! И если бы пана московского посла не защищал статус посла, я бы заставил пожалеть этого посла о том, что он стал послом!
- Не обручался! - отчетливо произнес вместо Власьева кардинал и этим спас положение.
Марина гневно взглянула на посла, но тот, не моргнув глазом, перенес обиду ляшки. «Глаза бы мои на нее не глядели, на полячку напыщенную!», - думал Власьев.
***
Великолепный стол в доме воеводы Сандомирского, за которым Марина сидела подле короля, несколько сгладил всеобщую неловкость. Люди из свиты Власьева внесли дары от оставшегося в Москве жениха и царицы-матери, инокини Марфы: богатый образ Святой Троицы, перо из рубинов, гиацинтовую чашу, золотой корабль, осыпанный драгоценными камнями, золотого быка, пеликана и павлина, роскошные часы с флейтами и трубами, три пуда жемчуга, 640 редких соболей, кипы бархата, парчи, штофа, атласа… Марина смеялась, как ребенок, разглядывая эти дары любви, а пан Ежи примеривался к соболям и жемчугам. Король Сигизмунд потребовал свою долю – и Мнишки не посмели ему отказать. Николай Мнишек, староста Луковский, старший брат панны Марины, получил в подарок от русского царя саблю и меч, оправленные в золото, а еще – золотой кубок и кинжал из дивно гибкой стали восточной работы.
Марина пригласила было за стол Власьева, но тот стал отказываться, не хотел садиться рядом с царской невестой и польским королем.
- У нас на Руси, - объяснял Власьев непонятливым ляхам, - слуги государевы с царственными особами за один стол не садятся, а смиренно сидят поодаль. А ежели государь или государыня захотят слугу пожаловать, то посылают ему со своего стола блюдо какое, али питье….
- Пришлите пану послу вина, Ваше Величество! И телятины… Или дичи… - предложила Марина.
- Винище лукавое на Святой Руси пить грехом почитается, ибо от пиянства проистекает великое зло! – недовольно ответил посол, осушив, тем не менее, кубок с «греховным» напитком. – А телятину, как и всякое прочее мясо-юнятину, тем паче есть нельзя. Юнятина – сиречь мясо агнца, а в Агнце закланном мы почитаем Христа. К тому ж, у вас, ляхов, на пирах скоморохи играют, а у нас пищу положено вкушать в благоговейном молчании, дабы ангелы вкушающим предстояли…
- Что ж нам – отпустить музыкантов по домам? – с усмешкой переспросил Сигизмунд. – Сие никак нельзя сделать, ибо наши дамы заскучают.
- Уж бабам-то сидеть за одним столом с мужиками – так и вовсе срам! А что до скоморохов, то мне все едино – хоть по домам их отпускать, а то и вовсе повесить! У нас на Москве чай с петлей не церемонятся! – сказал Власьев и для наглядности провел пальцем по шее, а после, дабы позлить ляхов, выкатил глаза и высунул язык, изображая удавленника.
- Ой, страшно-то как! – даже воскликнула Бася, младшая сестренка Марины.
- Жестокая страна! Странные обычаи! – вполголоса сказала княгиня Урсула Вишневецкая своему брату, Николаю Мнишеку. – Куда же едет наша Марыся?
- Не бойся, Урсула, отцу виднее… - ответил пан Николай, любовавшийся в эту минуту царскими подарками. Особенно ему нравилась оправленная в золото сабля. Такие сабли бывают только у королей и магнатов! Впрочем, он, Николай Мнишек, теперь шурин русского царя, а, значит, - почти король! И участвовать в походе против московитов, подвергая себя ненужной опасности не пришлось – один средний братец Станислав, предерзостный малый, представлял Мнишков в войске Димитра, но этому смутьяну подальше от дома самое место.
- Пойду-ка я лучше на посольские покои, - решил между тем Власьев, которому все происходившее вокруг явно было не по нраву. - И люди мои со мною отправятся…
- Вам, пан посол, уйти никак нельзя, - остановил его король. – Ибо сие мы сочтем оскорблением панны невесты! Ваш государь, верно, велел вам чтить будущую государыню!
- Велел, - уныло повторил посол.
- Тогда садитесь поодаль и вкушайте те блюда, кои разрешены в вашей земле… А после будем танцевать!
- Плясать? – ужаснулся посол. – Не могу я плясать под скоморошьи волынки и дудки, а тем паче касаться в пляске государской невесты обрученной!
- Да он варвар! – шепнул пан Ежи князю Константину Вишневецкому.
- Что ж, коли так - пусть сидит голодным, - с усмешкой ответил князь. – И не танцует с нами.
- У всякого
