своя вера и свои обычаи, – мягко заметил князь Адам Вишневецкий.
- Вы, князь Адам, сочувствуете московским схизматикам, это всем известно! - недовольно буркнул пан Ежи Мнишек.
- Думаю, у нас найдется немало благородных шляхтичей, готовых повести в танце панну Мнишек! – любезно сказал Сигизмунд.
- Нельзя касаться обрученной царской невесты! Сие есть поругание сана священного! – возмутился Власьев.
- Вы здесь, пан посол, в гостях, - вмешалась в разговор сама Марина. – А я слыхала от жениха моего старую русскую поговорку. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.
- Так кабы у вас монастырь был, - осмелел Власьев, который к тому времени успел, вопреки греху винопития, осушить несколько изрядных чаш. – А сие мне более вертеп разбойный напоминает, и рожи у вас, ляхов, богомерзкие. Только усища торчат, чисто у тараканов! А у баб – фу, срамота! – голые титьки наружу!
- Что? Что? – заорал пан Ежи, немного понимавший по-русски. – Сейчас я самому пану послу сделаю голую морду! Вот как подпалю бородищу этой свечой!
- А ну попробуй! – с угрозой заметил Власьев, привставая. – Сейчас как надену тебе эту чарку на башку пустую, а для звона сверху костью берцовой стукну!
Некоторые гости с одобрением посмотрели на московского посла. Этот московит, решили они, храбрый и благородный человек. Вот как он защищает нравы своей отчизны!
Вскоре кавалеры выстроились в очередь пить и брататься с московитом, один пан Ежи, красный от возмущения, отворачивался с пренебрежением и цедил сквозь зубы: «Шляхетский гонор не может выносить такого поношения!».
Дьяк же Власьев, презрев запреты, налил себе дорогого французского вина, а потом и крепкого ляшского меда. Хмель наконец ударил послу в голову: он раскраснелся и затянул застольную русскую песню, которую лихо подхватила его не менее пьяная свита.
Сигизмунд и его семейство пили за здоровье русского царя и царицы, подразумевая не матушку Димитрия, смиренную инокиню Марфу, а уже обрученную невесту Марину. Московиты не отставали от поляков.
Король Сигизмунд и королевич Владислав по очереди танцевали с Мариной. Обрученная невеста сияла от счастья. Радость Марины омрачал лишь посол, так и не приложившийся к ее руке.
«Странные люди – эти московиты, – думала панна Марианна. – Как я привыкну к ним?».
Но шведская королевна Анна, дочь Сигизмунда, ободряюще взглянула на Марину, когда проходила мимо нее в танце, и, улучив момент, прошептала: «Не бойтесь, панна, я живу среди еретиков-лютеран! И ничего – привыкла…». Марина благодарно улыбнулась в ответ и поплыла в танце – мимо поляков, мимо московитов, мимо всего мира… «Вшистко едно! Все равно я теперь - королева!».
Глава 14.
Царь-отрок и ловный пес его. Покровский Хотьков монастырь, что у Троицы Сергиевой, весна 1615 года.
Не искал себе такой чести сотник Государева дворянского полка Федька Рожнов и не просил. Государь сам его позвал и особую службу повелел служить – а службу Федька исполнял всегда с толком и усердием, и не спрашивал глупой своей души: любо ли ей, нет ли. Таков он был, Федор сын Рожнов, внук Татаринов, московский служилый человек…
Вздумалось раз молодому царю Михаилу Феодоровичу на Светлой Седмице в Троицу выехать, мощам Святого Преподобного Сергия Радонежского поклониться – на то его высокая воля, и не «великой старице» Марфе, матушке его, ни иным присным его богоугодному делу противиться. Да и противились бы – слушать бы не стал, вскочил бы в седло свое красное сафьяновое, охотничье, излюбленное, да и полетел стрелой. Томился душой Михаил Феодорович в палатах кремлевских, все сомнением маялся. Взвалил он на свои юношеские плечи непомерную тягость: управить бескрайней, разоренной, разбойной, нищей страною и злосчастным народом ее. По силам ли? Достанет ли скудного отроческого разума его, его отчаянной воли? Матушка, «великая старица», напевала в уши успокоительно, мертвенно: «Ты, Миша, молод, умом не силен, здоровьем хил, смирись, на все Воля Божья!»
И сны снились страшные. Будто петлей стягивает худую детскую шейку, и давит, давит… В слезах просыпался, как дитя. А пустишь коня во всю прыть, так, что только свист да топот в ушах, да шапку сорвет, да волосы по ветру – как в детстве, когда соколиной забавой тешился – отступает, вроде бы, наваждение. Не любил Михаил Феодорович в раззолоченном царском возке чинно следовать – годов-то всего восемнадцать, кровь живая, горячая! Душно ей под сводами царских палат! Душно под гнетом черных мыслей! Как мальцу тому в петле – душно!..
Помчался Михаил Феодорович в Троицу – следом стольники да жильцы, впереди – Стремянного стрелецкого полка сотня, а в замке – Федька Рожнов со своими московскими дворянами. Зная цареву привычку по полям скакать, все уже наготове стояли, сменами. «Великая старица» и боярин Федор Иванович Шереметев, вторая голова на Москве, бдительно за сим надзирали, да так, что у ленивых да неусердных задницы от батогов пухли. На дорогах лихие людишки пошаливают, мало ли чего? Да и царское ли это дело – разъезжать в одиночку?
Федьке что? Ни семьи, ни имения, ни скарба, ни дома даже (в приказной избе на слободке голову приклонил – и ладно!). «Куда князь очами – туда и мы с мечами!» - так издревле у служилых людей на Руси велось, а еще говорили: «И петух на службе у князя яйца несет». Московский государь и есть великий князь, такое его титулование, такая у Федьки и служба. Это уж на его памяти иначе повелось: «Дай, де мол, Господи, и великому государю служить, и сабли из ножен не вынимать». От этого искушения проистекло множество бед и постыдных поражений войска в годину Смуты. Федька в то время им и счет потерял. Впрочем, не потерял: в бане, бывало, все рубцы да шрамы пересчитывал, хвалился перед своими, из сотни: «Здесь пулей прострелили, когда Димитрия-самозванца на Москве кончали… А тут, когда под Калязином против тушинцев со Скопиным-Шуйским (44.) бились, воровской казак убодил копием… Вот это при Клушине (45.) лях кончаром (46.) секанул, сзади, потому как в бег мы тогда ударились…» Ну да добрый кобель о рваном ухе не скулит!
Не доехал Михаил Федорович самую малость до Троице-Сергиевой обители и мощных стен ее, о кои еще недавно литовский гетман Сапега зубы изломал. Велел ночевать в Покровском монастырском селе Хотьково, у тамошней братии. Покровский Хотьков монастырь всегда у Троицы Сергиевской вроде младшего брата был, так что тамошние иноки, а особенно отец архимандрит с приездом великого государя так и распушили бородищи от греховного тщеславия. Гляди, мол, мир честной, царь московский прежде к нам, а не к Троице пожаловал и в нашем Покровском храме вечерню стоял!
Федька первым делом расставил караулы от своей сотни, да проследил, чтобы лошадям на конюшне монастырские служки прелого позапрошлогоднего ячменя в ясли не всыпали. После своих людей в странноприимном доме проведал и настоятельно велел всем молодцам, и дворянам, и воинским холопам (47.), чтоб монастырского меду и пива пили умеренно. «Все одно упьются!» - с кривой усмешкой молвил полусотник Ванька Воейков, старинный федькин приятель, еще с самого начала, с их первой битвы под Добрыничами.
«Возможно, - философски заметил Федька, оглядев разбойничьи рожи своего воинства. – Но мы-то с тобою упьемся непременно!». Он кликнул молодого веснушчатого послушника, с явным восхищением взиравшего на сабли, пистоли, кольчуги, железные мисюрские шапки и прочие искушения незнакомого, но такого манящего воинского мира, и велел подать им ставленых медов, и свежего пива, и хлеба помягче, и рыбы пожирнее. Однако, не успели начальные люди устроиться за столом в отведенной им тесной келейке, как незваным явился царев стольник – кафтан тонкого немецкого сукна, рукава вразлет, морда гладкая, довольная, глаз хитрый.
- Поднимайся, Федька, - говорит, - Великий государь изволит тебя звать пред свои пресветлые очи!
Не любил Федька, когда его кто попало по-холопски «Федькою» величает. Свои в сотне – другое дело, боевая братия, можно сказать – семья, другой семьи Бог не дал. Им можно. Но не придворному нахлебнику да наушнику.
- Великому государю я Федька, а тебе – московский дворянин Федор сын Рожнов, внук Татаринов! - сотник смерил посланца острым взглядом, встал из-за стола неспешно, не торопясь надел шапку, с достоинством пристегнул саблю… Отменная у него была сабля, взял с боя на Замоскворечье у побитого польского ротмистра, когда с князем свет-Димитрием Пожарским сражались против гетмана Ходкевича (48.)… И славно же рубился ею тогда пан ротмистр, нипочем бы Федьке его не одолеть, да конь под поляком споткнулся!
Уже смерклось. Михаил Феодорович вернулся от вечерни в архимандричьи палаты, которые местный благочинный с почтением предоставил высокому гостю. Несшие ближнюю стражу у дверей жильцы безмолвно распахнули перед скромным сотником резные створки: любой, на кого пал царев ясный взгляд, приобретал особое значение до тех пор, пока этот взгляд изволил на нем почивать.
Федька поклонился в пояс, коснувшись правой рукой простого домотканого половика, покрывавшего пол архимандричьей кельи. Еще и разогнуться не успел – мимо него, вон из палаты, неслышными тенями проскользнули двое ближних стольников. Догадался сотник: это государь их нарочно за порог отправил, как видно, о важном деле говорить с ним, многогрешным, будет.
Молодой царь сидел за столом, уставленным монастырскими яствами (нетронутыми), тяжело подперев кулаком темно-русую голосу, стриженую по-простому, в кружок. Когда он поднял на вошедшего свои ясные очи, поразился и сокрушился Федька совсем не юношескому, бесконечно тоскливому и печальному их выражению. Как будто кручина какая, неизбывная, лежала на сердце государевом и понемножку кровь из него сосала, словно змея подколодная! «Беда, - подумал Федька. – Пропадает великий государь!»
- А, Федор Зеофилактович, друг любезный! – Михаил Феодорович слабо, но приветливо улыбнулся, и Федьке подумалось: надо же, упомнил государь мудреное крестильное имя отца его, которого все для простоты кликали по прозванию: Рожном или Рожонкою… И величает его, простого вояку, по всему отечеству, словно родовитого боярина или думного дворянина! Должно быть, и впрямь ждет его службишка не шуточная…
- Не забыл, как мы с тобою вместе из Костромы на воровских людей в поле выезжали? – немного оживая, спросил государь, и в лице его вдруг прорвалось, промелькнуло что-то мальчишеское, хвастливо-озорное. – Эх, славное дельце было!
- Как забыть, великий государь, добрая была сшибка! – вновь поклонился Федька, а про себя подумал: как не так, воров-то было всего дюжины две, простые разбойнички, и тех более половины упустили, в первую голову потому, что вся сотня больше пеклась как уберечь от беды по-щенячьи рвавшегося на драку царственного отрока, чем как супостатов бить. Маялся тогда шестнадцатилетний Миша Романов от безделья в стенах костромского Ипатьевского монастыря, пока Земский собор на Москве рядил, что быть ему царем. Вот и упросил он наряженного ему в охрану сотника Федьку Рожнова взять его с собой в облаву против замеченных под городом лихих людей. Знал Федька, прогневается за вылазку сию великая старица – матушка Марфа, да подумал: чего бы
