не впустят - приступом возьмем! – прервал тягостное молчание Васька Валуев и треснул по столу своим тяжелым кулаком (гнилая столешница проломилась).
- А пять сот стрельцов куда денешь, Васька? – прищурился Воейков. - Побьешь всех?
- А хоть бы и побью! – набычился богатырь.
- Не станешь ты своих бить, и никто из нас не станет! – заметил Федор, который все время разговора сидел, поигрывая своим испанским клинком в свете лучины, словно пытался прочесть на его лезвии некие колдовские письмена. – Довольно уже православные православных били, десять лет с лишком… Однако приступ, выходит, единый нам выход! Вернее сказать: единый вход в башню Маринкину!
- Говори, Федя! – навострились дворяне, придвигаясь к своему сотнику. – Как мыслишь свершить сие?
- Увидите, братцы! Подайте-ка чернильный прибор да бумагу, сяду коломенскому воеводе князюшке Приимкову-Ростовскому да его стрелечеству полковнику свет-Митьке Бердышову письмо писать. Следую де до их светлостей с важным и чрезвычайным державным делом… Намекну, что от самого боярина Шереметева да от великой старицы Марфы Ивановны. Подпустим коломенским сидельцам пыли-то в очи, чтоб они там забегали, засуетились! И буду де в Коломне завтра прямиком через главные Пятницкие ворота. Запечатаем письмо для почета малой государевой печатью, а отвезти ныне же пошлем двух молодцов видом поудалее, одежкой понаряднее – хоть Юрку Хохлова да Артюшку Платонова. Пускай встречу готовят. А мы с вами, ребяты, завтра с рассветом и впрямь в Коломну пожалуем, да только ходом попроще – через ворота задние, Ивановские. Оттуда, кажись, и до Маринкиной башни поближе будет, а?
***
Снег уже вовсю таял, потеплело, и не мощеные улицы в слободе, раздавленные тележными колесами и растоптанные людьми и лошадьми, превратились в сплошное грязное месиво, щедро приправленное конским навозом и выплескиваемыми из домов помоями. Разбрызгивая зловонную жижу, сотня Федора Рожнова на рысях вошла в Коломну. Посадские людишки, поспешно сторонясь перед оружными воинскими людьми (быть может, не из почтения или страха, а попросту чтоб не окатили грязью из-под копыт) бросали на них любопытные, но недоброжелательные взгляды. Буйные времена Смуты, когда от любого вступавшего в город войска привыкли ждать новых поборов и бесчинств, были слишком свежи в памяти коломенских обывателей.
Впрочем, иная бойкая молодица, несшая на крутом плеча коромысло с деревянными ведрами или, наоборот, бездельно лузгавшая семечки у ворот, поглядывала на удалых молодцов совсем иначе – лукаво и вызывающе. И горячее сердечко под дешевым домотканым летником сладостно ныло, а в светлокосую головка под цветным платом так и вползали змеей подколодной мысли страстные, греховные! Вдруг и ей суждено утешиться от постылых домашних хлопот, от скучного венчанного мужа жаркими поцелуями на сенном сарае, забиться белой горлицей в руках мощных, ласковых? Авось да подарит ей мил-дружок с сабелькой у пояса да в лихо заломленной на ухо шапке сережки серебряные с камушками-яхонтами, ширинку заморского шелка, чтоб по бокам с каймою да с кистями!..
Дворяне и военные холопы, оборачиваясь в седлах, щедро рассыпали местным красавицам красноречивые посулы – соколиные взгляды из-под сдвинутых дугою бровей, широкие улыбки, а порою – и смачные, ядреные прибаутки. Не ведая, что ждет их за надвигавшимися, выраставшими в глазах краснокирпичными стенами, молодцы спешили хватать у жизни мимолетные радости: кто ведает, не в остатний ли раз?! Федор хорошо знал свою боевую братию: распутничать, пьянствовать да зубоскалить они будут даже на пороге адского пекла, но стоит им шагнуть за роковую черту битвы – и всякий из них положит душу за други своя, не предаст крестного целования, нипочем не нарушит присяги великому государю! Кто был не таков - ушел сам, отсеялся, как плевелы, ветром гонимые, в кровавую годину Смуты. На то они – ближний Государев дворянский полк, телесная стража особы царя, помазанного на государство Московское.
…Ивановская надворотная башня выросла из-за убогих, покосившихся крыш слободки мощным четырехгранником своих подернутых мхом стен. Федор Рожнов и большинство его людей помнили Коломну по походу с первым ополчением (55.) злосчастного Прокопия Ляпунова, а иные – еще со времен стояния Ивашки Болотникова, но, путаясь среди тесных улочек наново построившегося после осад и пожаров посада, отыскали дорогу к воротам не враз.
Федор призывно вскинул правую руку – ногайская витая плетка повисла на мизинном пальце, его молодцы натянули поводья… И вдруг – хрясть!!! – в воротах упала деревянная решетка, намертво преградив сотне путь. Толпившийся перед воротами разночинный люд ахнул от неожиданности и встревожено загалдел: уж не воровские ли люди снова пожаловали в их многострадальный город, или это караульные стрельцы при воротах снова опились дурного пива и спьяну отпустили в башне круглый ворот, грозя зашибить насмерть пару-тройку душ православных?
Федор услышал, как за спиной отчаянно и потерянно заматерился Ванька Воейков, а еще, как звонко щелкнул взведенный кем-то в первом десятке курок, затем – второй и третий…
- Огненного боя не трожь, остолопы! – негромко, но внушительно прикрикнул он, слегка поворотив голову. – Идем как шли… За мною!
Среди расступавшейся, как пашня перед железным лемехом, толпы, дворянская сотня подъехала к воротам. Позади почерневшей от времени решетки маячили долгополые кафтаны линяло-клюквенного цвета, тускло посверкивали полумесяцами длинные лезвия бердышей. Федор резко щелкнул в воздухе плеткой, и послушный звуку конь скакнул в полукруглый зев ворот и захрапел, едва не наваливаясь на решетку грудью. Стрельцы невольно отшатнулись, выказывая ободряющую робость.
- Эй вы, чего сдуру люд крещеный решеткою за малым не перешибли?! А ну живо поднимай!! – придав своему и без того зычному «начальному» голосу самое повелительное звучание зарокотал Федор. – Государева дворянского полка сотенный голова со товарищи идет к князь воеводе Кутюку Приимков-Ростовскому с державным наказом. Аль не признали, огородники-квасники?!
Пожилой плотный стрелец, в котором по истрепанным кистям на петлицах опознавался начальный человек, неторопливо подошел к решетке и с достоинством поклонился.
- Не держи гнева, сотник, - степенно начал он. – Тебя от Пятницких ворот ожидать было велено, там тебе и встреча от князь-воеводы с господином полковником, и хлеб-соль! Мы от воровских людей и всякого зла изрядно бережемся, опять же воруха Маринка у нас в узилище… Я и подумал – а вдруг воры?
- Кур тоже подумал, да в ощип попал, дурная твоя борода! – Федор нарочно рванул поводья так, что взгоряченный конь вздыбился и громыхнул передними коваными копытами о дерево решетки: полетела трухлявая щепа, караульный начальник невольно отпрянул, да поскользнулся на навозе и шумно плюхнулся широким задом в грязную лужу. По обе стороны ворот раздался дружный издевательский хохот зевак.
- Отворяй, недосуг мне с тобою! Зело срочное дело государево! – внушительно приказал Федор, погрозив через решетку ногайкой так, что все, кому надобно, увидели у него на пальце кольцо с государевой печатью. А потом прибавил, почти примирительно, чтоб окончательно «забрать» стрельца в свою волю:
- Заплутали мы здесь на посаде, насилу ворота отыскали. Без хлеб-соли обойдемся, отворяй!
Несмазанный деревянный ворот еще надсадно скрипел, убирая в кольца ржавую цепь. Решетка в воротах неровно, толчками, еще ползла вверх, а под своды уже плотно и напористо хлынула дворянская сотня. Знаменщик Прошка Полухвостов ловко перехватил повыше древко значка со Святым Мучеником Маврикием, так, что полотнище не поклонилось крепости, а как бы присело… Въехав в город, молодцы привычно снимали шапки и крестились на высокий, потемневший от ветров и дождей шатер Успенского Брусенского собора, и кое-кто украдкой шептал в усы: «Господи, помоги! Господи, пронеси!»
Федор Рожнов быстро прикинул по памяти расположение стен и башен Коломенского кремля. «Ворота Ивановские позади, стало быть ошую должно быть башне Грановитой. А после – Коломенской, той самой! Коломенская – выше.»
- Подтянись, сбей ряды, бездельники, так вас и растак растуда! – рявкнул на сотню, бодря себя бранью, хотя знал, не оборачиваясь: люди и так съезжаются в кучу, тесня друг-друга боками коней, как обычно перед боем.
- Васька Валуев, ко мне!
Тот подъехал, насупясь. Федор бережно вытащил из потайной запазушной сумы царскую грамоту, писанную к коломенскому воеводе и, почтительно поцеловав печать с разляпистым державным орлом, протянул второму пятидесятнику:
- Езжай, Васька, немедля на двор к князюшке Кутюку При… как там его дальше… Чинно, со всем почтением вручишь ему грамотку в собственные его воеводские ручки, да обскажешь на словах: челом де бью, и скорым часом сам к нему пожалую! Ныне же срочное и тайное государево дело свершаю. После поклонись пониже – башка чай не отвалится – и, минуты не медля, дуй прямым ходом ко мне! Коли выпустят…
- А коли не выпустят? – угрюмо спросил Васька, пряча грамоту под шапку.
- Не выпустят, так я приду - выручу тебя! – пообещал Федор, сердцем чуя, что, скорее всего, так оно и будет, да только выручать своих нелегко станет.
Васька вдруг скорчил плаксивую мину, удивительно не вязавшуюся к широкой лютой роже здоровенного детины, и попросил жалостно:
- Ты уж, Федюшка, пожалуй, не оставь меня в злой неволе Христа ради!
- Сказал: не оставлю! Ты друг мне, а мое слово крепко. Пошел!!
Васька приосанился, по-особому присвистнул – ученый конь сразу взгорячился под ним – и прянул галопом в узкие улочки, только грязь из-под копыт. Федор зло стер попавшую ему на бороду черную каплю и махнул рукой сотне:
- Заворачивай ошуюю, братцы! Вдоль стены, рысью!..
Кони борзо взяли с места и пошли размашистой рысью – под привычный лязг стремян и ратного железа.
- Постой, постой, господин сотник! – бросился было к Федору воротный пятидесятник. – На воеводский двор не туда! Я покажу…
Недосуг было, и Федор только прикрикнул на докучного:
- Посторонись, стопчут!
И зря. За спиной тотчас надсадно задребезжал сполошный колокол: стрельцы били тревогу. Неласково встречали государевых людей в Коломне, береглись, как от воров! Не пришлось бы теперь башню с Маринкой боем брать! Так подумал Федор, а рука уже привычно отмахнула сотне, и всадники пустили коней во всю прыть.
Вот она, проскочила мимо Грановитая башня, приземистая, выпиравшая острыми углами стен… Городской любопытный люд сбегается поглазеть на конных, а кто на пути – шарахается по сторонам… Разномастные городские псы загавкали и стаей понеслись в угон сотне… Ребятня, голоштанная и чумазая, присоединилась к псам, возбужденно вереща тонкими, будто птичьими голосами… Им – забава! Вот зияют прямо в стене, словно плохо затянутая рана, Михайловские ворота, заложенные камнем еще во времена осадного сидения от мятежных ратей Ваньки Болотникова…
Доехали! Круглая башня Коломенского Кремля выросла впереди словно из земли – мощная, высоченная, круглобокая, в седых наростах мха на буром кирпиче. Казалось, давила и угнетала она своей
