красота, красота свободы и воли, дикости и вызова. Один только раз он, Голицын, бросил вызов судьбе и всесильной государыне, когда женился на итальянке-католичке. Но когда императрица покарала его, лишив имени и чести, князь ушел в себя, как в заранее вырытую могилу. С тех пор единственным его щитом стала безучастность, меч же он бросил сам. Теперь он видел, как борется и бросает вызов самодержавной власти эта маленькая дерзкая женщина, и понял что степная колдунья сильнее судьбы и императрицы. Буженинова непременно победит Аньку-поганку, а, значит, впервые победит и он, потерявший честь древнего и славного рода князь.
***
Сержант гренадерской роты лейб-гвардии Преображенского полка Коновницын, приставленный с командою солдатами сторожить Ледяной дом, полагал эту службу бесчестным и позорным. Все потому, что он поздно родился! При батюшке Петре Великом, или при князе Ижорском Меншикове (хотя последнего преображенцы и не любили) он бы с товарищами бранную славу себе на Марсовых полях добывал, а не участвовал бы в презренных шутовских забавах вроде ряженого! Вспоминалась красавица-цесаревна Елизавета, которая недавно крестила сына у одного из обер-офицеров их полка. Вот лебедь белая, вот умница, Петрова дщерь, вот кого надо было на царство ставить! Не оставил Петр Алексеич наследников мужеского пола, оставил только сироту-гвардию да красавицу-дочь… Так за эту царь-девицу и надо было стоять! Тогда бы снова началась для них честная солдатская жизнь, и не было бы этого богомерзкого срама! Просился сержант Коновницын с Преображенским батальоном в армию генерал-фельдмаршала Миниха, воевать… Так не отпустили: гвардия нужна здесь, в Питербурхе! Нужна? Для чего? Чтобы ходить караулом у конюшни этого немчуры-лошадника Бирона? Что это за служба такая — охранять шута и шутиху, коих императрица Анна решила схоронить заживо в ледяном гробу? За какие-такие вины должны погибать эти двое, людишки смешные и несуразные, но все же живые души! Безжалостные в бою и к врагам государевым, солдаты, как и многие кому суровая судьба отвела очень мало доброты, лишив счастья семьи и детей, всем нерастраченным теплом сердец любили малых и беззащитных. Каждая рота, а то и плутонг , с позволения начальства держали четвероногих любимцев – веселого лохматого пса, лукавого кота или премудрого козла. У многих солдат в ранцах обитали и собственные питомцы – певчая птаха в самодельной клеточке, ученая мышь в пробитой кружке, сверчок в берестяном туеске.
Зверей бессловесных – и то жалели и берегли! А тут – люди, человеки! Маленькая смуглая калмычка с множеством мелких черных косичек под фатой новобрачной, и ее муж, шутовской или настоящий, князь-квасник, о котором к тому же преображенцы знали, что се их бывший однополчанин, лишенный чести и имени.
Значит, пока сержант Коновницын с солдатами будут греться у костра и попивать разогретое в казанке на желтом огне хлебное вино, эти двое будут корчиться от холода в ледяном гробу? Коновницыну, потомку старинного рода, было противно и мерзко участвовать в такой постыдной забаве. Похоже, его подчиненные всецело разделяли это чувство. На протяжении шумной и богомерзкой шутовской церемонии препровождения обреченных в их ледяную спальню, в которой – о стыд! – приняли участие высшие лица империи и сама царица, вся красная от пунша и от удовольствия, преображенцы стояли на своих постах как будто сами были ледяными статуями, и лица их были такими же замерзшими. После, когда раззолоченная придворная толпа под хохот, похабную брань, пьяные крики и музыку убралась во дворец, караульные мрачно сошлись к разведенному огню. Рыжий капрал Сукин молча достал из-под епанчи штоф, налил в котелок и стал греть. Кто-то отогревал холодную краюху хлеба, другой резал стылую на морозе луковицу. Все молчали, говорить не хотелось, чтобы ненароком не высказать крамолу или не выдать горького срама. Коновницын, как положено начальнику и человеку благородного происхождения, держался чуть в стороне и прохаживался, согревая отчаянно мерзшие в парадных штиблетах ноги. Солдаты должны были с почтением позвать его к артельному огню сами, иначе вышло бы, что сержант не блюдет своего начальственного достоинства и ищет хамского общества. Они тоже отлично знали эту необходимую условность, но сегодня что-то тянули, наверное, от расстройства. Поэтому, когда маленькая, юркая шутиха вдруг украдкой подмигнула ему из ледяного окна и поманила не лишенной изящества ручкой, молодой сержант передернул плечами от холода. Но все же подошел – он не привык отказывать женщине, когда она зовет. Калмычка легко откинула полированную ледяную плиту, свесилась наружу почти наполовину и быстро сунула гвардейцу в руку что-то теплое - украшение, состоящее из мелких бусин. Коновницын сразу все понял. Видно, она долго грела эту штуковину на своей груди, перед тем, как отдать сержанту. Дорогая безделица, наверное, свадебный подарок… Оплата ему, чтобы нарушил приказ и спас две жизни. Что ж, это и называется – перст указующий.
Коновницын тихонько отворил дверь в Ледяной дом… Никогда он видел и не слышал раньше, как отворялись ледяные двери - оказалось, что без скрипа, не так, как деревянные. В этом доме было все, как в настоящем дворце, только тоскливо-белого, безжизненного цвета: все, до самого ничтожного предмета интерьера. Ледяная гостиная, ледяная спальня, холодное брачное ложе, на котором, прижавшись друг к другу, сидели новобрачные. Оба молчали. Оба смотрели на него – она с горячей просьбой о жизни во взоре, он же, наоборот, холодно и пытливо: де мол не устрашишься ли ты, сержант? «Не шут он, - подумалось вдруг Коновницыну. – Он преображенец. В беде и в неволе».
Но отдавать воинское приветствие человеку в шутовском колпаке было бы смешно. Потому сержант лишь вежливо прикоснулся к заиндевевшей шляпе и сказал:
- Здравствуйте, господин Голицын. Здравствуйте… сударыня.
Потом помолчал, подбирая слова, и произнес:
- Зябковато здесь, однако. Позвольте пригласить вас к костру, провесть время в нашей солдатской компании за кружкой вина.
- Благодарю, сержант, - Голицын встал и слегка поклонился, как высший низшему. – Однако не страшит ли вас прешпектива расплаты за вашу доброту?
- Дальше Сибири не пошлют… В Сибири, чай, не так холодно!
Из ледяного гроба выскочила первой шутиха, сорвала фату, бросила наземь… Голицын, силой воли сдерживая зубовный стук – стужей свело челюсти – шел следом об руку с сержантом, беседуя о полковых новостях. Вернее, говорил только сержант, наверное, чтобы отогнать свой страх, а Голицын только кивал по временам: язык не слушался его.
Солдатам не пришлось ничего объяснять. Коновницын вообще давно замечал: нижние чины, даром что вчерашние крестьяне, на редкость хорошо понимают любую хитрость или обман. Тесный кружок служивых разомкнулся, принимая спасенных в середину. Их тотчас одели овчинными тулупами, предназначенными для караульных, нахлобучили на головы форменные парики и гренадерки, спасая от холода и сделав неузнаваемыми издалека постороннему глазу.
Капрал Сукин протянул дымящиеся кружки.
- Спасибо тебе, служивый, - сказала шутиха. Она ловко выхватила из-под пестрых одежд острый нож (видимо, им несчастные положили бы край своим страданиям, попадись неподкупный караул) и отхватила несколько косичек с вплетенными в них монетами:
- А вот подарок мой, заберите, солдатики не побрезгуйте. Зазнобам своим мониста подарите, или выпьете за наше здоровье…
Коновницын внимательно посмотрел на нее, вытащил подаренный ему браслет и тоже бросил солдатам:
- Вот еще. Чтоб языками не трепали.
Оба дара служивые тотчас честно поделили между собой:
- Спаси Христос… Будь надежен, вашблагородь, мы молчаливые!
- Вы кофей солдатский пить будете, новобрачные? - предложил бойкий молодой солдатик, подливая несчастным в кружки гретой водки. – Первое дело, на карауле если, для сугрева!
- Помню я кофей сей, пивал, - неожиданно обрел голос Голицын. - Правда, сам забыл, когда…Выпью с тобой, солдат! Такое питье честнее, чем с иными герцогами да баронами. И с тобой, сержант, горькую выпью…
- Почему же горькую? - возразил сержант. – Лучше по обычаю просто «Горько» выпить! Эвон, сударь, какова бойка да смела супруга ваша. Грех будет, если за нее здравницу не поднять!
- И то верно, господин! – поддержали солдаты, угадывая в несчастном униженном человеке высокий род и прежнюю службу. – Совет да любовь! Бог помощь! Целуй сударушку в сахарные уста! Горько!
- Целуй меня, князь, честной народ просит! – отважная калмычка, не стесняясь солдат, обвила шею Голицына своими руками. – Целуй, растопи лед огнем! Целуй, чтобы все забыть…
На ней не было более ни капли зловонного жира – Голицын догадался, что маленькая женщина накануне тщательно смыла с себя мерзость… Для того ли, чтобы предстать перед ним желанной? Или на случай смерти, чтобы не выглядеть постыдно? Все равно! Князь внезапно почувствовал жар в крови, который мнил угасшим навсегда, и прижался к ее устам жадными губами. Она пахла морозом и свежестью, и от черных жестких волос едва заметно доносился аромат степных трав…
- Горько!!! – ликующе заорали солдаты. Во дворце слишком заняты пьянством, распутством и злобой, чтобы слушать, что горланит у костра грубая солдатня. А услышат, решат: дурачатся гренадеры. Свадьба все же…
- А солдаты про доброту твою да ласку молчать будут? - спросил князь у Коновницына позднее, когда они отошли побеседовать, как полковые товарищи.
- Они-то? - переспросил Коновницын, указывая на своих подчиненных, которые со смехом обступили маленькую шутиху, рассказывавшую им нечто забавное (подсознательно простые люди искали своего общества, дворяне - своего). – Долгонько вы, господин Голицын, в полку не служили, коли закон наш запамятовали. Преображенцы за своих - в огонь и воду, нет между нами места предательству. Вместе и на дыбу пойдем, если что!
- Сие похвально, особенно в наши подлые дни. Однако на дыбу не придется, - сказал Голицын. – Моя… молодая супруга измыслила хитроумную диспозицию, которая сделал бы честь Чингиз-хану. Мы несколько погреемся возле вашего артельного огня, а после в Ледяной дом уйдем… Полушубок только дайте, он послужит нам брачным ложем… Далее нас будет греть не ваш бивуачный костер, а пламень некого крылатого греческого бога с голым задом, ни к царскому двору будь помянут.
- Дадим и оба полушубка, - засмеялся сержант, - а кто из моих разбойников будет в окна подглядывать – сразу получит от меня в морду, клянусь честью.
Так и прошла первая брачная ночь шутихи и разжалованного в шуты князя – у гостеприимного солдатского костра, а после – на пахучей овчине поверх ледяного супружеского ложа страсти. Они остались живы, не замерзли, и императрица потом рассказывала всем, что это ее калмычка князя-квасника на своей широкой груди обогрела! Горячие они, степные дикарки, ой, горячие! Правду про них говорят: все они колдуньи, до единой!
Глава 2. Конец императрицы.
Анна Иоанновна собиралась жить долго, очень долго, но не привел Господь! Поженила насильно племянницу с Брауншвейгским герцогом, щуплым и некрасивым Антоном-Ульрихом не со зла, а потому что не нашлось
