Миниха.
Фельдмаршал припал к ее руке длительным поцелуем. Но Анна отняла руку и попросила дрогнувшим голосом:
- Вытоже должны нечто пообещать мне, господин Миних!
- Сначала скажите, пообещаю потом, - с едва скрываемой досадой пробормотал генерал-фельдмаршал, ерзая на затекшем колене.
- Если это возможно, прошу вас! - Анна почти молитвенно сложила руки. – Если возможно… Не нужно крови, убийства, смертей… Постарайтесь, чтобы регент и, главное, его невинное семейство не пострадали! Проявите милосердие и терпение… Особенно прошу вас, пусть ваши солдаты не обратят оружие против старшего сына герцога, Питера. Я хорошо знаю его, он горячий молодой человек, может встать на защиту отца. Так вот, не надо причинять ему зла, он никогда не делал мне ничего плохого…
- Это уж как получится. Сидите и ждите, вам обо всем расскажут, -Миних порывисто встал, поспешно раскланялся и покинул покои Анны Леопольдовны.
«Девчонка, мечтательница, - думал он, широко шагая навстречу благоприятствующей Фортуне. – Она станет воском в моих руках. С Елизаветой было бы труднее сладить! Я прав, что поставил на Анну. Пора любимцу Беллоны стать и любимцем судьбы!».
***
После Анны Леопольдовны будущий любимец судьбы Миних отправился к признанному фавориту Фортуны Бирону. Всемогущий герцог лежал на диване, обтянутом серебристым атласом, и чистил щеточкой ногти. Миниха это разозлило, показалось проявлением крайнего неуважения, неслыханной небрежностью. В конце концов, он – не поэтишка Тредиаковский, а генерал-фельдмаршал русской армии и заслуживает совсем другого приема! И он не станет ползти на коленях к ложу регента!
А вот расположение личных покоев регента следует хорошенько запомнить: в ночь переворота пригодится… Особенно полезно знать, где находится опочивальня – именно там Миних намеревался арестовать Бирона. Сонного, плохо соображающего и неодетого. Главное, чтобы никто не предупредил регента об опасности…
Бирон был, впрочем, настроен вполне благодушно. Приветливо кивнул Миниху, указал на кресло, предложил выпить кофею, Сам, впрочем, пить кофей не стал и лишь лениво беседовал с фельдмаршалом о разных пустяках, нанизывая придворные сплетни на нить неторопливой беседы.
«Он ни о чем не подозревает, - думал Миних, потягивая ароматный черный напиток и пересказывая Бирону придворные анекдоты.
Но регент вдруг прервал это кофейное пустословие и резко спросил, привстав на диване:
- А случалось ли вам, господин фельдмаршал, бывать в деле ночью?
От неожиданности Миних чуть не выпустил изящную кофейную чашечку из рук, однако вовремя сдержался и с любезной улыбкой ответил:
- На войне всякое бывало, ваша светлость. Агоряне, как известно, любят атаковать ночью.
- Я говорю не про войну, - так же мнимо любезно уточнил Бирон. – Речь идет о совсем ином деле…
- О каком же, господин регент? – с улыбкой невинного агнца переспросил Миних.
- О перемене власти, например…
- Я далек от придворных интриг, ваша светлость, я – честный солдат…
- Вот и оставайтесь честным солдатом, господин фельдмаршал! Это самый разумный выход в наше переменчивое время. Тогда дама Фортуна будет благоволить к вам! И я, по мере сил, помогу ей в этом…
- Именно так я и поступлю, ваша светлость! – заверил регента Миних. А про себя подумал: «Нет, господин Бирен, простым честным солдатом я не останусь! Вы очень скоро увидите это собственными глазами!».
Миних, как и Анна Леопольдовна, любил про себя называть Бирона – Биреном. Все при дворе знали, что мелкий курляндский дворянчик Эрнст Иоганн Бирен безнаказанно присвоил имя знатного французского герцогского рода Биронов. Но при Анне Иоанновне принято было об этом молчать – в противном случае говоруна ожидала Тайная канцелярия. А при Анне Леопольдовне, если она придет к власти, и заговорить можно будет!
***
Бирон в тот роковой день 8 ноября тоже нанес визит Даме, но не Анне Леопольдовне, а Елизавете Петровне. Регент частенько спасал цесаревну от гнева покойной государыни, потому что понимал: эта рыжеволосая бубновая дама играет важную роль в российской колоде и может очень пригодиться ему в будущем. Даже бестрепетная и грозная Анна Иоанновна в глубине своей темной души побаивалась цесаревну Елисавет, но Анна Первая сидела на троне крепко, а вот Анна Вторая, с позволения так назвать матушку младенца-императора… Анна Леопольдовна казалась регенту слабой картой, с которой ни то что нельзя было связывать свою судьбу, но даже держать в рукаве, про запас было бы непростительным легкомыслием. Легкомыслия в делах политических Эрнст Иоганн Бирон себе не позволял.
Составить новую партию и женить старшего сына Питера на бубновой даме – прекрасный расклад в игре, именуемой полной превратностей жизнью! И тогда – править с ними и подле них, отправив в отставку Анну Вторую с ее ребенком-императором…
Странное и нелепое завещание составила под указку хитроумного Остермана покойная Анна Иоанновна! Отдать трон малютке в колыбели, колеблемой всеми ветрами предательства, и поручить любимому обер-камергеру эту колыбель охранять. Охранять от Елизаветы Петровны с ее гвардейцами, которые рано или поздно отделаются от малыша-императора. Зачем он им, бедный, обреченный ребенок, когда есть дочь Петра Великого, редкостная красавица, которая ест с ними морковный пирог и, по примеру батюшки, быстро и лихо осушает стопку водки?
Именно к ней, к «матушке Елизавете», как почтительно называют бубновую даму гвардейцы, очень важно «подладиться» - так, кажется, говорят русские. Регент велел закладывать карету, дабы посетить скромную резиденцию цесаревны – Смольный дом на окраине Петербурга.
Во времена Петра Алексеевича, на которого так отчаянно хотела походить в поступках и поведении его дочь, цесаревна Елизавета, поблизости варили смолу и деготь для флота. Потому и Девичий дворец, возведенный отцом для дочери, переименовали в Смольный дом. А саму Елизавету Петровну покойная государыня Анна Иоанновна, презрительно усмехаясь, нарекла «смоляной принцессой». Здесь действительно пахло смолой и дегтем – небогатая окраина Петербурга, обитель ремесленного и делового люда, совсем неподходящее место для резиденции цесаревны. Но Анну Иоанновну вполне устраивало, что соперница живет далеко от дворца и Летнего сада. Заветной мечтой покойной императрицы было вовсе сбыть ее с глаз долой, однако Фортуна судила иначе, и Смольный дом теперь быстро набирал значение. Потому и пришлось Бирону со всеми надлежащими его титулу и самомнению церемониями тащиться по худой дороге на окраину, ломать колесами лед на грязных лужах.
Ноябрь в 1740 году выдался особенно холодным: ранние заморозки, пронзительный ветер с Балтики… И повсюду мерзлые желтые листья, уже изъеденные ветром и снегом, кружащиеся в заунывном танце поземки как призраки чьих-то несбывшихся надежд. Бирон, новый властитель России, нутром чуял опасность. Но с чьей стороны она придет, кто его больший враг – Елизавета или Миних, Антон-Ульрих или Анна Леопольдовна? Это ему еще предстояло понять своим охотничьим чутьем. Ранее герцог частенько платил по счетам вечной должницы Елизаветы и, стало быть, рассчитывал на некоторую признательность цесаревны. Анну Леопольдовну, как фигуру слабую, он предпочитал держать в страхе и робости: авось, поостережется восстать против регента! Хорошее русское слово «авось», как много оно выражает!
Елизавета приняла регента по-простому, явно подражая покойному батюшке. На стол поставили водку в запотевшем графине, рюмки, знаменитый морковный пирог, о котором, смеясь, рассказывал при дворе, но который был положительно несъедобен для привыкшего к иной кухне Бирона. И еще это жирное малороссийское блюдо из вареного теста с непредсказуемой начинкой, как же оно называется? «А, вареники», - вспомнил Бирон. - «Вар-реники…» Странное слово! При дворе хорошо знали Откуда у цесаревны малороссийские вкусы и пристрастия – от любовника, казачка Алеши Разумовского, которого она ласково называла по-малороссийски же – Олексою. Бирон, поморщившись, посмотрел на все это простонародное великолепие, выпил из уважения к хозяйке только рюмку водки и попросил кофею. Елизавета усмехнулась – дерзко, вызывающе, так, как будто видела регента насквозь, но кофею подать велела.
- Перейдем сразу к делу, ваша светлость? – спросила она, когда Бирон насладился хорошо сваренным кофе.
- Охотно, принцесса, – в тон ей ответил Бирон, и их взгляды встретились, как клинки бойцов. Это были взгляды достойных противников. Виват, бубновая дама!
Несмотря на высказанную готовность к переговорам, несколько времени оба молчали. Елизавета не торопилась прерывать молчание. Налила себе водки. Быстро, легко, мимоходом, опрокинула ее в смеющийся рот. Закусила морковным пирогом. Поддела вареник на кончик столового ножа и ловко отправила его следом за пирогом. Она явно хвалилась простотой манер и обращения. Это должно понравиться в казармах гвардии – понял Бирон.
Регент первым нарушил молчание.
- Я ваш друг принцесса, давний друг, – заметил он. – Вспомните, сколько раз я спасал вас от гнева покойной государыни!
- Верно говоришь, – подтвердила цесаревна. – Однако и на пути в монастырь меня бы отбила гвардия, и тебе это было ведомо. Защищая меня, ты тетку на самом деле от конфузии спасал, так что не лукавь… Бироша!
- Ныне вы так смелы, принцесса, - усмехнулся Бирон. – А при покойной государыне…
- И при покойной государыне я не трепетала! Я сумела бы всем показать, что достойна памяти батюшки! И, порукою мне его светлая память, еще сумею сие доказать и друзьям своим, и недругам!
Цесаревна говорила смело и гордо, но Бирон лучше других знал, что при Анне Иоанновне она не осмелилась бы произнести это вслух. Понимает, рыжая чертовка, что ее время пришло! Или приходит…
«Рано радуешься, красавица, - подумал Бирон, - Мой брат Густав командовал гвардейским отрядом при Очакове и Синковцах, так что и у меня найдутся верные штыки в гвардии».
- Я предлагаю вам союз, принцесса, наступательный и оборонительный! Руку моего старшего сына Питера и помощь нашей семьи… Помощь и деньги!
- За деньги спасибо, они никогда не бывают излишними! – усмехнулась цесаревна. – А что касаемо помощи… Тут я подумаю… Да и какая из меня невеста твоему Питеру! Он, конечно, приятный кавалер, отменно танцует, всегда весел и приветлив… Однако будь милосерден, Бироша, дай же юноше вдоволь нагуляться, не обременяй его раньше срока ярмом Гименеевым! Да и прошло время, когда я в невестах-то ходила. Уж скоро тридцать…
«Ты и в сорок будешь красавицей!», - подумал Бирон. Он откровенно любовался Елизаветой: голубые глаза, пожар рыжих волос, чувственные губы…. И эти плечи, эти восхитительные округлые плечи! А если спустить взор ниже – он так и нырнет, словно ловец жемчуга в волны, в эту глубокую знойную ложбинку на высокой груди! Хороша бубновая дама!
- Мой Питер сочтет за великую честь ваше согласие, принцесса. А если у него еще ветер в башке гуляет, как говорите вы, русские, то я прикажу тащить негодника к алтарю в кандалах и под конвоем, если потребуется. А венец приколочу ему к темени гвоздем, чтоб лучше держался! Так что не извольте беспокоиться! Подумайте. Я не
