стосковались по духу свежевзрытой землицы, по мирному напряжению мышц. К утру вдоль линии российских войск выросли неряшливые груды желтовато-серой земли. Бурхард Кристоф Миних, с младых ногтей постигший военно-инженерную науку, посмотрел на это с нескрываемой болью во взгляде и простонал:
- Превосходные фортификации. Выдвигать артиллерию! Возьмем сераскира огнем – посмотрим, как он повоюет, когда запылает его город.
Артиллеристы в пропитанных пороховым дымом красных кафтанах, зеленые пехотинцы, даже васильковые драгуны с дружным: «Эй-ух! Эй-ух!» навалились на лафеты, словно тянули бечевой баржу по матушке-Волге или ворочали тяжелые бревна на постройке сельской церкви. Офицеры тащили наравне с солдатами, в такие минуты все они – вчерашний крепостной мужик, вольный человек, мелкий дворянин и родовитый князь – были едины, были боевые братья… На редуты въезжала огневая мощь Первой русской армии – полевые пушки, бившие калеными ядрами и рассыпной картечью, толстые гаубицы, стрелявшие бомбами, и, главное сегодня – короткие и пузатые, словно тумбы, мортиры, способные забросить смертоносную «посылку» за стены крепости по навесной траектории; всего – несколько десятков стволов.
- Пали! – скомандовал Миних, отмахнув сверху вниз рукой в кожаной краге, и перекрестился по-русски, - Ничего! Бог милостив, авось да выйдет из этой канонады нечто путное…
Он спешился и проводил в бой лейб-гвардии Измайловский батальон, прошагав несколько сот шагов справа у фронта первой роты, словно простой штаб-офицер. Все знали: измайловцы – любимцы Миниха, его выпестованники. Это он создал третий лейб-гвардии полк, Измайловский по названию старинного имения царицы Анны Иоанновны, в противовес «старым» - Преображенскому да Семеновскому.
Орудия гремели весь день. Русские войска передовой линии скучали в строю, предусмотрительно поставленные на расстоянии, на которое нечасто залетали турецкие ядра. Солдатам разрешили садиться, чтобы зря не уставали. Они, которым было сейчас идти в огонь, мирно беседовали, лениво играли в карты или в кости, реже чистили амуницию и оружие, чаще - просто дремали, вытянувшись на земле. Кто-то молился, кто-то стискивал челюсти, чтоб не выдать стук зубов. Высшие чины армии Миниха скучно торчали на плоской возвышенности, откуда, как считалось, должен был открываться панорамный вид на ход баталии. Антон-Ульрих Брауншвейгский и барон Мюнхгаузен тоже были там, надеясь постичь наконец Марсово искусство вблизи, или даже снискать славу. Однако ни об искусстве, ни тем паче о славе речи не шло, и сие вскоре стало понятно обоим. Там, где надлежало разворачиваться величественному Марсову действу, все было затянуто густыми клубами дыма, цвет которого колебался от молочно-белого до сероватого. Там страшно грохотало и по временам проблескивал огонь. Из этой пелены едва вставали верхушки очаковских стен, над которыми поднимался второй слой порохового дыма – сераскир Яж-паша бодро палил в ответ из сотни своих орудий. Мюнхгаузен с изумлением следил, как взбирались в вышину и стремительно падали вниз огненные бабочки бомб и гранат, русские – в крепость, турецкие – из крепости. Никогда прежде он не думал, что полет артиллерийского снаряда можно проследить человеческим глазом. Он пытался считать те и другие и сравнивать их число (турецкие летели гуще) – все равно более не находил себе занятия. Антон-Ульрих, напротив, жадно ловил глазами каждое движение Миниха, слушал каждое его слово: он учился! Генерал-фельдмаршал же казался совершенно спокоен. Он рассылал с приказами конных ординарцев, принимал рапорты, по временам начинал беседовать с ближними к нему генералами. Около полудня денщики принесли обед – свежевыловленную рыбу из лимана и неизбежные сухари. Все с аппетитом поели, запили вином, не отрываясь взглядом от задымленного поля боя.
Затем откуда-то донеслось протяжное «А-а-а-а!...». Это кричат «Ура», где-то атакует какой-то полк, или несколько полков, догадался Мюнхгаузен. Все оживились, в воздухе повисло ожидание. Прискакавший ординарец доложил, что атакой взят передовой форштадт , турки бежали без сильного сопротивления. Миних распорядился двинуть туда артиллерийскую батарею и бить по стенам в упор. Он вообще передвигал свою малочисленную артиллерию, словно фигурки на шахматной доске, и, к изумлению, она двигалась столь же послушно и легко – под градом ядер и пуль со стен! 13 пушек, 4 гаубицы и 8 страшных мортир, укрываясь за валами взятого с боя форштадта, теперь «били Очаков под дых», как заметил кто-то из офицеров. Вскоре из-за приземистых стен потянулись в небо характерные клубы черного дыма – в городе начались пожары.
День клонился к закату. От гремевшей без умолку артиллерии в ушах стоял звон, от вони порохового дыма пересыхало во рту и все время хотелось пить.
- Батька Богдан Хистофорыч! – кричали тянувшиеся мимо ставки Миниха раненые солдаты (кто мог идти сам), бредшие из боя к полевому гошпиталю, - Пора и зашабашить! Мочи нет… Сам видишь – нынче Очаков-город не взять!
Миних криво усмехался, слушая это фамильярное обращение:
- Воли много взяли… Ни в одной из регулярных армий Европы оное обращение было бы невозможно! Однако ж мы не в Европе, господа, а в словах сих блудных чад Беллоны есть истина. Бить отбой, полкам из огня – в лагерь, отдыхать… Смените их на аванпостах драгунами, нечего их в резерве держать. Артиллерии это не касается, пусть работает всю ночь. Мне надобно, чтобы это осиное гнездо горело еще пуще, пусть сераскир заберет своих людей со стен – заливать огонь. Завтра чуть свет поднимать войска в батальный фронт – на рассвете будем учинять Очакову генеральный штурм всей мощью!..
- И облажаемся, - бесцеремонно заметил толстый генерал Румянцев, весь покрытый пороховой копотью (он сам водил солдат на штурм форштадта). – Лестниц нет, и изготовить в должном количестве за ночь не успеть, даже ежели разберем все повозки. Дерева не хватит – поле голое вокруг, и халупы все агоряне, сучьи сыны, пожгли. Прикажете на крыльях на стены летать, экселенц, мать-перемать вашу?
- Румянцев, не смешите мои ботфорты! На стены сии взлетит и курица! На закорках пусть солдаты друг друга подсаживают, не треснут… Или артиллерии удастся проломить где-либо стену. Ничего, Бог милостив, авось войдем как-нибудь! Главное выбрать момент военной Фортуны, а он наступил, господа. Завтра будет много крови, но лавров еще больше. Ступайте! Всем спать.
***
Денщик Васька развел на ночь большой костер, в котором сгорали добытые откуда-то жерди, вполне пригодные, по мнению Антона-Ульриха, для штурмовых лестниц. Несмотря на полдневную жару, ночи под Очаковом стояли прохладные. Герцог Брауншвейгский и его пажи наскоро поужинали простой рыбной похлебкой - рыбу из лимана ела вся армия, и похоже было, что выловила ее до последнего плавника. Спасть улеглись по-солдатски, на конских чепраках и попонах, положив в изголовье седло и укрывшись плащами – после стоячих ночевок в сожженной степи такая спартанская постель казалась верхом удобства. Слуги устроились в шалаше, лезть в который их господа побрезговали.
Барон Мюнхгаузен с усилием стянул побелевшие от пыли ботфорты, снял утративший свой прежний блеск колет, улегся на бок и заснул со всей беспечностью молодости, которой свойственно до конца не верить, что человек смертен. Засыпая, он слышал только дружный храп, стоявший над лагерем – сквозь него тихонько прорывалось печальное пение. Те, кому перед боем не спалось, разгоняли страх и тоску, глядя в огонь костров и напевая жалостливые деревенские песни – тихонько, чтобы не помешать спящим товарищам.
А барону снилось, что его чело увенчано лаврами, и он едет вместе с милой круглолицей княжной Еленой Голицыной на огромном «вель-блуде», меж горбов которого растет цветущее дивным цветом дерево, и густая листва покрывает их, словно тенистая беседка… Княжна звонко смеется и говорит ему что-то удивительно приятное, только потом он не мог вспомнить ни слова.
Мюнхгаузен проснулся перед рассветом от того, что вылетевшей из догоравшего костра искрой больно обожгло щеку. Рядом посапывал во сне юный фон Хоим. Герцог Антон-Ульрих, похоже, так и не смог заснуть. Он сидел на своей бедной постели по-турецки (эту позу он выучил у запорожцев и находил крайне удобной) и, пристроив между коленей походный прибор для письма, что-то писал, сосредоточенно шевеля губами. С миниатюрного портрета в изящной рамке на него равнодушно взирала бледная красавица с детским личиком и вычурной прической темных волос…
- И не прилегли вовсе перед баталией, барин, - бурчал седоусый денщик Васька, пробуя на ногте остроту отточенных шпаг. – Куда это годится? Вона, ребятишки-то как храпака задают! А ты все пишешь, пишешь… Пустое это, барин. Бабы – дуры, помяните мое слово!
А потом в лагере заиграли зорю, и все забылось – и сон, и круглолицая княжна, и грустное письмо бледной красавице.
Первыми на штурм, недобро усмехаясь в лицо смерти, шагали отборные гренадерские роты в своих высоких мятых митрах - сплошь рослые, плечистые, ражие парни, лучшая пище для могильных червей. Следом шли васильковые драгуны. Столь жалкие в конном строю, в пешем они выглядели грозными вояками, с ног до головы увешанные оружием. У каждого, помимо фузеи со штыком, путалась в ногах длинная тяжелая шпага, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолетов, в иное время бесполезно возимых в кобурах по сторонам седла, но очень удобных при штурме. Затем наступал черед бесконечным зеленым рядам пехоты, ощетинившейся четырехгранными штыками – забивая их в щели между камнями удобно взбираться на стену, а в рукопашном бою они проколют супостата насквозь и, как встарь, проложат пехотинцам путь к виктории! Офицеры, вышагивавшие перед своими ротами и батальонами, принарядились, словно на ассамблею, и лица у них были торжественные, праздничные. Дробно стучали барабаны, задавая ритм тяжелому солдатскому шагу. Высоко вились полотнища знамен, с державными орлами двуглавыми, с вензелями императрицы Анны. Полки шли и молчали. И лишь когда со стен ударили турецкие пушки, протяжно запели:
- Ура-а-а-а-а!..
Стоны и крики раненых тонули в боевом кличе.
Прикрывая свои войска, палила и русская артиллерия, с редутов - через головы штурмовых колонн, батарея с взятого накануне форштадта – в упор.
Поле боя снова потонуло в пороховом дыму, поверх которого в небо густо лезли дымы пожаров – Очаков пылал уже вовсю…
- Ни черта не видно! – рявкнул Миних и повернулся к офицерам штаба. – Господа, едем на правый фланг, к Румянцеву! Там все решится… Коней!!!
Пока рейт-кнехты вели заседланных лошадей, герцог Брауншвейгский, которого интересовала суть науки Марсовой, осмелился спросить главнокомандующего:
- Экселенц, отчего вы полагаете, что все решится там? Не в центре, у Кейта, и не на левом фланге у Левендаля?
Вопреки ожиданиям Мюнхгаузена, Миних задержал ногу в тяжелом ботфорте на пути к стремени и охотно объяснил:
- Левендаль слишком осторожен, он посадит людей за форштадтами переведываться с неприятелем огнем и будет ждать. Кейт отважен, но, столкнувшись с жестоким отпором, может дрогнуть. Румянцев, ругатель проклятый
