А о Димке она думала на уроках, нечасто, когда становилось скучно. Они познакомились на работах в конюшне, те дети, кто хотел, мог поработать на конюшне, ухаживать и кормить лошадей, учиться верховой езде, когда было время, большую часть дня они проводили за работой. Кто-то из детей наотрез отказывался там работать, возмущаясь, что детский труд запрещён и вообще они работать бесплатно не будут, а Женя с радостью ходила туда, была б её воля, она бы каждый день здесь работала с лошадьми, даже одна, одной, наверное, было бы ещё лучше.
Димка подошел к ней тогда, когда её оглушил в первый раз запах конюшни, состоявший из острого вкуса навоза, запаха здоровых и сильных животных, перемешанного с застоявшейся водой и теплом десятков живых тел. Женя стояла на входе, в комбинезоне, их выдавали в интернате, резиновых сапогах, слишком больших для неё, но меньше не было, длинных, по локоть, резиновых перчатках и кепке с лопатой в руках, и не могла сдвинуться с места, впитывая в себя новые запахи, новую незнакомую жизнь. Что-то брезгливое поднималось в ней поначалу, но это чувство было смыто волной восторга, неподдельного, живого, как эти животные, фыркавшие, мотавшие головами и бьющие копытами, учуявшие чужака, слабого, поэтому надо сразу же показать свою силу.
«Привет, я Дима», – Димка, не церемонясь, пожал ей руку. На нём был такой же комбинезон, только больше, и сапоги были почти впору. Димка был гораздо выше и шире, не худой, плотный, нельзя сказать, что толстый, с большим улыбающимся лицом и копной темно-русых волос, отливавших на ярком солнце легкой рыжиной.
Женя тогда нахмурилась, ей не понравилось, что он схватил её за руку. Она состроила недовольную гримасу, а Димка, пожав плечами, достал из нагрудного кармана пачку сигарет и закурил. Курил он по-детски, Женя сразу засекла это, что он больше дымил не втяг. Он тоже заметил, что она ехидно следит за ним, и стал курить в тяг, по-настоящему, отчего быстро закашлялся.
«Тебя как зовут?» – спросил он, убирая сигарету, потом докурит, в интернате курить было нельзя, а сигареты ему присылал брат, контрабандой, пряча в пачках печенья, как он рассказывал ей потом. Здесь у каждого были свои секретики, немного свободы из дома. Жене было это непонятно, она видела здесь полную свободу, в первую очередь от дома, от родных, от людей. Димка думал также, но рассуждал другими понятиями, у каждого были свои проблемы, свои враги в голове, как называл это Димка.
«АА ты всегда хватаешь за руки?» – недовольно спросила Женя, продолжая разыгрывать рассерженную особу.
«Нет, я вообще стараюсь ни с кем не разговаривать. Просто ты очень красивая, я захотел познакомиться», – ответил Димка и побледнел от смущения, позже она узнает, что он решил всегда говорить правду и ни разу, по крайней мере с ней, не нарушил данного себе слова.
«А почему ты решил, что я девчонка? Может я парень, просто худой и женоподобный?» – спросила Женя, придав своему голосу комичности, неумело пытаясь говорить ниже.
«У мальчишек не может быть таких красивых глаз», – ответил он и отвернулся, злясь на себя и на неё, она заметила это в его серо-голубых глазах, когда уже сама с силой развернула к себе. Тоже вздумал встать к ней спиной!
Женя и не заметила, как они подружились. Димка был старше на два года, но этого совершенно не чувствовалось. Про себя он сказал коротко и жестоко – суицидник-рецидивист. Женя молчала, а он и не спрашивал. Без слов, взглядами и движением мысли они сразу договорились не пытать друг друга вопросами, если кто захочет, то расскажет сам. Димка научил Женю ухаживать за лошадьми, как убирать навоз, мыть и кормить их. Жене казалось, что он груб и жесток с ними, но, получив пару раз копытом, она поняла, что он прав. Проявив силу, она заставила этих животных уважать себя и слушаться. Димка уже умел ездить верхом, он жил в интернате больше года и не собирался уезжать. На вопросы Жени кто за это платит, он пожимал плечами, давая понять, что не всё ли равно?
Они стали вместе гулять вдоль реки и ходить в лес. Он показал ей логово волка, заброшенное, запрятанную поляну, где росла брусника и уводил в такие дебри, куда Женя одна боялась ходить. С ним было легко общаться, он, когда был в настроении, много рассказывал разных историй, то, что вычитал в книгах, видел в фильмах. А когда был не в настроении, то говорила Женя, не ожидая от себя, что будет так много болтать и даже совершенно ни о чём, нести всякие глупости, провоцируя его на возражения и протест. Несколько раз на тайных тропах они встречали Маргариту с другими ребятами, тогда Женя поняла, почему Димка называл всё вокруг общей тайной.
Пришли холода, выпал первый снег в конце октября, и Женя решилась встретиться с родителями. Димка не то, чтобы уговаривал её это делать, он объяснял, что вечно бегать не удастся, и это не так страшно, как она себе представляет. Потом, когда придёшь в себя, то поймешь, насколько это было глупо и смешно, но сначала испугаешься, так он говорил, рассказывая про себя и не раскрывая всего, что было за этой небрежностью и естественной легкостью старожила.
Отец изменился настолько, что Женя его сразу не узнала. Он тоже долго смотрел на неё, особенно на мальчишескую причёску и слегка округлившиеся и расширившиеся плечи после работы в конюшне. Женя подросла, окрепла, прибавила в весе, перестав быть худющей ботанкой, как её за глаза называли в универе. Она сильно изменилась, а главное, изменился её взгляд, она увидела, как это разозлило отца. Он сбрил бороду, сменил дурацкие штаны с непомерно большими карманами на серые брюки и коричневый свитер, помолодев лет на десять. Он сейчас был такой же, как на фотографиях, где он и мама были студентами, веселыми и молодыми. Если бы не взгляд, всё тот же, настойчивый, внимательный и колкий. Строгость была во всём, даже в улыбке, способной обмануть кого угодно, если не знать человека. Маргарита шепнула Жене что здесь она решает сама, Женя, а не её отец. Сказала, что бояться нормально, нормально и странно как раз не бояться, и пусть она подумает, перед тем как на что-то соглашаться или не соглашаться, время есть, оно есть всегда.
Разговор начался хорошо, Женя очень обрадовалась, как отец с интересом слушал её рассказ о лошадях, об учёбе в школе, которую он постоянно называл повторением и тратой времени, не снимая с лица дружелюбной улыбки. Постепенно он стал давить, расспрашивать, требовать, почему она забросила настоящую учёбу, её настоящую жизнь. Женя не сразу это поняла, в здании он был приветлив и сдержан, но когда они вышли прогуляться до конюшни, он раскрылся, лопнули все ремни, все тросы, что сдерживали его, и перед ней возник тот же отец, которому она и слова сказать не смела поперёк.
У неё закружилась голова, а он не отпускал её, схватил за локоть и говорил, говорил, говорил… пошёл мелкий и колючий дождь, быстро перешедший в снег. Женя замёрзла, а потом ей стало так жарко, что забила судорога. Она вдруг вспомнила, как её дома не пускали в туалет, пока она не выучит главу, как она, уже не совсем маленькая девочка, описалась, какой это был позор. А потом, когда она ответила что-то, что уже не помнила, не знала и не понимала ни тогда, ни сейчас, всю ночь стирала свою одежду, а заодно и штанишки братьев, ползунки и целую гору белья, пока руки не покрылись волдырями и не распухли от порошка и горячей воды. Стиральная машинка была сломана вот уже какой месяц, а на новую денег не было, отец всё ждал какого-то гранта, она не помнила.
Отец потащил Женю, она не поняла куда, но, видимо, где-то его ждала машина. Она вырвалась и убежала, сбив его с дороги, запутав след, в лес, в спасительные заросли, глухие места, куда она забиралась только с Димкой. И спряталась там, в логове волчицы, брошенном много лет назад. Здесь было сухо и теплее, чем под колким мелким дождем.
Димка нашел Женю и отвел в интернат. Отца не было, шептались, что он чуть ли не подрался с Маргаритой, прибежали ребята с конюшни разнимать. Его больше здесь не было, он уехал, а Женю все бил озноб, переходящий в судороги. Она лежала на кровати, под тремя одеялами и стучала зубами. Девочки в комнате сидели рядом, волновались, хотели помочь и не знали, что делать. Женя не отвечала на вопросы, а тихо и протяжно выла, захлебываясь от слез.
К утру она заболела. С температурой 41 её отвезли в больницу, где она провела три белые бесцветные недели. Каждый день приезжала либо Маргарита, либо другие воспитатели-надзиратели вместе с подружками, Димкой. Она особенно любила, когда приезжал он, просто сидел возле койки и молчал, держа за руку. И она молчала, радуясь тому, что можно просто помолчать. Она вспоминала, как, решившись, показала ему свою куклу, какие она сшила для неё наряды, а Димка не смеялся, не улыбался иронически. Он внимательно рассматривал кукольные платьица, находил изъяны, предлагал другие варианты, как и что украсить. Жене стало казаться, что он и сам не прочь поиграть в куклы, и Димка этого совсем не стеснялся.
И вот любимая кукла лежит рядом, укрытая одеялом в полупустой палате. Сколько стоило трудов, чтобы разрешили её принести. От куклы до сих пор пахло каким-то дезинфектором, Димка решил, что карболкой, начитавшись книг про медиков XIX века.
Когда она вернулась, началась настоящая зима. В комнате на тумбочке её ждали стопки писем из дома, особенно много от отца и матери, где он и, почему-то, она извинялась за резкую реакцию отца, с листа, исписанного ровным и красивым почерком ссыпались уверения, что такое никогда больше не повторится. Она бросила эти письма в нижний ящик, к не распакованным книгам.
[justify][font=Arial,