— Рановато проснулись. Надо и вам спать, — строгая медсестра ввела препарат в капельницу и подождала, пока он уснет.
Оля написала маме. Она ей звонила, но та была не в сети. Альбина приехала утром, когда они спали. Она долго ругалась, пока ее не пропустили на две минуты. Она стояла у кровати и бесшумно рыдала, заткнув рот кулаком. Взяв себя в руки, она поцеловала белые губы мужа и убежала, от дочери убежала, боясь ее гнева, боясь себя.
Эпилог
Лето закончилось. Наступила осень, наверное, уже октябрь. Рита гуляла в своем яблоневом саду, таком же истрепанном и покалеченном, как она. Оля помогла победить грибки, Миша, когда был свободен, обрезал мертвые и инфицированные ветви, выполняя высотные работы под руководством Риты. Она прочитала все книги по садоводству, что принесла Оля от бабушки, после процедур уходя работать в сад. Ее не трогали, Максим Сергеевич получил разрешение от главврача на особый режим. И в этом саду она была почти всегда одна, спокойная и немного счастливая, видя, как помогает лечение ее яблоням, перестав дергаться от голосов или гудков машин. Почти перестав.
— Максим Сергеевич, к вам пришли, — Марина Игоревна пропустила в кабинет Виталину, как ей шла летняя форма, и мужчину среднего роста лет сорока. Он был сильно напряжен, не красавец, с внимательным взглядом темно-карих глаз из-под толстых стекол. Темно-каштановые волосы прорежены сединой, отечность уставшего человека, без видимых психических патологий. Максим Сергеевич с первого взгляда составил его психологический портрет.
— Здравствуйте, Максим Сергеевич. Вот, привела к вам гражданина Семенова Владимира. Он ищет Маргариту Евгеньевну. Вы знаете, он наше отделение на уши поднял, прокуратуру возбудил. Короче, мы привели его к вам, — радостно прощебетала молодая девушка. — Он говорит, что друг нашей Риты.
— По переписке. Мы никогда не виделись, — глухо ответил мужчина.
— И вы ее искали? — с подозрением спросил Максим Сергеевич. — Зачем вы ее искали?
— Она не ответила на последнее письмо. Я почувствовал… нет, я знал, что с ней случилась беда.
— И вы решили помочь, но вы ни разу не виделись, — Максим Сергеевич искал в его лице ложь, но кроме нервной ряби и сдерживаемого всхлипа, ничего не заметил.
— Да, я решил, что могу ей помочь, — твердо ответил мужчина. — Я должен был ей помочь, но полиция меня постоянно футболила, пока я на прием к прокурору не пошел.
— А прокурор нас взгрел, — кивнула Виталина и посмотрела на часы. — Скоро пять, я же вам больше не нужна?
— Да, большое спасибо, Виталина. У вас как дела? — Максим Сергеевич встал, чтобы проводить гостью. Мужчина пошел за ними.
— Все хорошо. Мы вроде напали на след, но я вам ничего не говорила, — она заговорщицки улыбнулась и крепко пожала его ладонь. — Найдем уродов. Не сомневайтесь. — Главное, чтобы вы не сомневались, — улыбнулся он в ответ.
Виталина убежала, сев в патрульную машину. Мужчины пошли к курилке.
— Не курите? — Максим Сергеевич протянул пачку Camel.
— Нет, давно не курю. Вы курите, мне не мешает. Что с Ритой, как я могу ей помочь?
— А это вы ей рассказы присылали?
— Да. Вы их читали?
— Да, и с большим интересом. Первое, что вы можете сделать, так это напишите что-нибудь доброе.
Они рассмеялись, мужчина пожал плечами. По его жестам, Максим Сергеевич понял, что он не привык часто общаться с людьми, и обычная одежда сковывала его. Легко было представить этого мужчину в рабочем комбинезоне у какой-нибудь вышки.
Приехала «барбухайка». Из кабины вышел водитель и огромный санитар. Он помахал девушке у деревьев и крикнул: «Рита, включить?»
Девушка кивнула, и водитель включил песню про весну. Максим Сергеевич выучил ее наизусть. Рита очень любила Сашу Капустину с ее версией весны. Но на него эта песня навевала грусть.
— Это Рита, да? — мужчина снял очки и тщательно протер их, будто бы с первого взгляда не узнал.
— Да, но я не уверен, что она готова к встрече. Хотя. Подождем, пусть дотанцует.
Рита самозабвенно танцевала, забыв о том, что она в психушке, что на ней не красивое платье, а больничная одежда, а на ногах ботинки. Двигалась она уверенно, выучив все впадины и кочки на земле, перелетая их в простом прыжке. Ничего сложного, но выглядело красиво и честно.
Она остановилась и увидела Максима Сергеевича, а рядом с ним тревожного и немного хмурого очкарика.
— Вова? — она попятилась назад, желая сбежать, но приказала себе стоять. Ее затрясло, и она справилась со страхом. — Вова.
Она улыбнулась и сделала слабый жест, приглашая к себе. Он подошел на расстояние вытянутой руки и снял очки, запотевшие от слез.
— А я тебя таким и представляла, — она смущенно закусила губу и вытерла ладонями слезы с его щек. — Я тебя ждала и боялась.
— Не надо меня бояться, — прошептал он дрогнувшим голосом. Пускай он и не психиатр, не психотерапевт, но он видел, как искалечили ее, как поломали, и боялся, что весь этот ужас отразится на его лице, ставшим каменным, будто бы неживым.
— Я часто вспоминаю твой рассказ «Кукла». Он про меня, точно про меня. Мне кажется, я живу в твоих рассказах.
— Нет, не про тебя, — он взял ее ладони и поцеловал. — Я никуда не уеду.
Рита подумала о своей мечте, о далеких горах и домике с садом, о танцевальной школе. Да все равно где и что, лишь бы подальше отсюда, навсегда, далеко-далеко!
— Тебе придется долго ждать, — улыбнулась она. — Я не готова.
— Я готов ждать.
Она сжала его пальцы и прижалась к груди, закрыв глаза. Она улыбалась.
— Ого, Максим Сергеевич. Ай-яй-яй, — Тимур Каримович дал другу платок. — На, скрой позор, пока никто не видит.
— Мне плевать, пусть смотрят.
— Тогда отдай, а то я сейчас заплачу, — и в шутку, и совершенно искренне, вздохнул Тимур Каримович. — Жаль, Оксанка не видит. Разревелась бы, у-у-у!
— «Эта белая с косой» никогда не плачет.
— А вот нет, еще как плачет, поэтому и мочит монстров. Дочка новую жуть принесла, осваиваем.
— Не надо мне рассказывать, — помотал головой Максим Сергеевич.
Время близилось к полуночи, но ни Оля, ни Максим Сергеевич не могли уснуть. Он сидел на кухне и читал «Книжная кухня» на электронной книге, Оля общалась с подругой, из-за закрытой двери раздавались взрывы хохота. Он рассказал Оле о встрече Риты с Владимиром, Оля даже заплакала от счастья. Что-то она стала часто плакать, но вроде не залетела.
В дверь тихо постучали. Он не сразу услышал, и постучали настойчивее.
— Альбина? — удивился он, смотря на жену. Она еще сильнее похудела, короткие волосы делали ее моложе, но у нее больше не было того самодовольного взгляда. Она была другая.
— Я ненадолго. Я вам принесла и…
— Это твой дом, заходи, — ему пришлось втащить ее и закрыть дверь. Она что-то прижимала к груди, из-под ветровки кто-то требовательно пищал.
— Вот, я решила, что пора, — она расстегнула ветровку и протянула ему на ладони котенка британца, очень похожего на их прошлого кота. Сразу было видно, что это кот, по-хитрому и наглому взгляду.
— Пап, кто пришел? — Оля вышла и закричала от радости. — Мама! Мама!
Максим Сергеевич перехватил котенка, и Оля сжала ее в объятьях. — Я тебя больше никуда не отпущу! Слышишь?!
— Если папа не против, — неуверенно произнесла Альбина, спрятав глаза.
— Это твой дом, Альбина. Мы тебя ждали и дождались, — Улыбнулся Максим Сергеевич, прислушиваясь к сердцу. Два потрясения за день было уже чересчур.
— А кто это? Как его зовут? — Оля взяла котенка на ладонь, он слегка покогтил ее кожу.
— Пока никак. Я хотела, чтобы ты его назвала, — улыбнулась Альбина, все еще не решаясь войти в квартиру. — Ой, не надо, Максим!
— Надо, а то так в пол врастешь, — он взял ее на руки и унес на кухню, раздев, как маленькую. Она не сопротивлялась, почти ничего не видя от слез.
— По-моему, его зовут Леонид. Лео! — звонко произнесла Оля, котенок поднял лапку, не то одобряя, не то приветствуя подданных.
Острый запах синтетической хвои ударил в нос, заползая глубже, обволакивая нёбо и горло. Женя закашлялась до рвотных позывов, схватилась за раковину, сплевывая тягучую мерзкую сладкую отдушку. Она посмотрела на себя, в зеркале стояла бледная девочка с растрепанной косой и затравленным взглядом. Тёмно-карие чуть раскосые глаза, ещё недавно светившиеся радостным самодовольством и имитацией счастья, всё по методике отца, учившего с раннего детства её быть счастливой, превратились в потухшие серые, не видящие ничего, почти слепые. Она бы с радостью не желала видеть ничего, особенно себя, своего перекошенного лица, сведённого обидой и физической болью.
[justify]Папа всегда требовал от неё самосознания и самодисциплины. Сейчас бы он заставил Женю взять себя в руки, определить свою проблему и немедленно решить её, нет же никаких существенных проблем у думающего образованного человека, с которыми он бы не справился в два счёта. Это подтверждали десяток книг по психологии, которые она уже успела заучить, но заученные фразы, к месту и не к месту всплывавшие в голове, не помогали, а усиливали монотонный гул, давивший на виски, стучавший глухим молотом в затылке. Женя в испуге