красная, а цвета серенького, неприметного. Из-за этого и настроение у Божьей Коровки зачастую бывало сереньким да пасмурным. Досадно ей было: бегали, суетились под стебельками жуки в одёжках глянцевых, изумрудных, лазоревых. Бабочки порхали над цветками, пёстрые и радостные. И каждый раз, когда распускался цветок новый, обитатели луга спешили к нему, чтобы доброе слово цветочку сказать и нежной окраской его полюбоваться. А серенькую Божью Коровку, казалось, никто и не замечает. Будто и нет её вовсе.
– Как это у вас получается? Отчего вы становитесь такими яркими и красивыми, когда раскрываются бутоны? – спросила как-то у недавно распустившихся цветков Божья Коровка.
– Это потому, что Солнышко нас теплом согревает.
– Это потому, что Небо нас водой поливает, – ответили ей бесхитростные полевые цветы.
Получила Божья Коровка ответ полевых цветов и подумала: «А что, если я попрошу помощи у Солнца? Вдруг сжалится надо мной, горемычною?». Взлетела она на высокую травинку и стала просить:
– Солнышко, Небушко! Услышьте меня, букашку малую! Помогите стать веселее и наряднее!
Сжалились над нею Солнце золотое и Небо голубое и решили помочь. Небо уронило на букашку капельку дождя, Солнце коснулось жарким лучиком, и стала спинка у Божьей Коровки яркая, красивая, красная, как маков цвет. Обрадовалась Божья Коровка – слов нет! Встрепенулась, над травами да цветами закружилась: «Смотрите, смотрите! Я – Божья Коровка, у меня обновка!»
Слетелись отовсюду жучки, мотыльки. Кто по земле ползал – головы вверх задрали, дивуются. Полюбовались, поудивлялись да и разбрелись постепенно, разлетелись по делам своим букашечьим. А Божьей Коровке неймётся. Мало ей восторгов, ещё хочется. Полетела она к опушке леса, опустилась на пенёк, вертится, пританцовывает:
– Смотрите, смотрите! Я – Божья Коровка, у меня обновка!
Уж и тут народ лесной насмотрелся, налюбовался. А она всё вертится, а она всё крутится, и так, и этак поворачивается, хвастается – остановиться не может. Вертелась-вертелась, кружилась-кружилась, да с пенёчка то и свалилась прямо в крапиву жгучую. Ушиблась ли, не ушиблась – неведомо. Сама цела осталась, а только одёжку свою новую изодрала, продырявила основательно. Расхныкалась букашка. Как так случилось – не понимает. Только что был кафтанчик новёхонький, теперь – дыра на дыре. Как быть? Что делать? Отправилась Божья Коровка за советом к паучкам-портняжкам. Те её выслушали, пошушукались и говорят:
– Твоей беде поможем. Зашьём места порванные стежками мелкими, незаметными. Где надобно – латочки поставим. Будет одёжка как новая. Одна незадача: нет у нас заплат цвета яркого, цвета красного. Нет и не было. Другого цвета ставить будем. Иначе никак.
Сдержали слово паучки. Подшили, починили кафтан мастерски. Довольны работой. И Божья Коровка довольна. Поблагодарила она паучков и отправилась восвояси. И поныне разгуливает Божья Коровка в своей одёжке, яркой и нарядной. И к круглым чёрным пятнышкам-заплаткам попривыкла. Хорошо паучки-портняжки сработали – ни единого шовчика не видать. По сей день кафтанчик как новенький. С удовольствием носит его Божья Коровка, свету белому радуется. А хвастаться – навсегда прекратила. Так-то.
Старинные Бусы немного помолчали.
– А теперь – всем спать. Спокойной ночи.
[/justify]
[justify]ВТОРОЕ ЯНВАРЯ
Легко, непринуждённо катятся праздничные дни. Приходит вечер, приходит время вечерней сказки. Дети ждут её, прижавшись к мягким, как облака, подушкам. Сейчас на краешек кровати присядет мама, погладит по головке и совершенно особенным, негромким и таинственным голосом начнёт рассказ.
Ждут сказку и маленькие игрушки на новогодней ёлке. С самого утра они старались вести себя правильно, и даже сейчас, перед сном, изо всех сил сдерживались, не решаясь побеспокоить просьбами старинные Бусы. Но Бусы, как все настоящие бабушки, были мудрыми, заботливыми и всё-всё понимающими.
– Что, притаились, не спите? – с напускной строгостью пробурчали они. – Сказки небось хочется?
– А можно?..
– Мо-ожно, – устраивайтесь поудобнее.
– Жили-были... – не вытерпел кто-то из малышей.
– Гм... Жили-были?.. – бусы выдержали паузу. – Что ж, можно и так. Слушаем:
Когда-то, давным-давно, в большом зелёном лесу жили-были птицы. Много их в том лесу обитало – крупных и помельче, голосистых и тихонь. Кто из травы гнёзда вил, кто из сухих веток мастерил, а кто в дупло прятался и там себе жильё обустраивал. Жили птицы лесные дружно, друг дружке не мешали, а когда поутру разом петь начинали, то до того толково у них выходило – как по нотам трели свои выкладывали. Любо-дорого слушать концерты их бывало, чистое удовольствие! Громче всех Иволга пела, но с разумением: от маленьких птах осторонь держалась, чтобы переливами голоса звонкого песню общую не ломать. Целыми днями в погоду ясную лес пением птичьим полнился. А ночь наступала – лес замолкал, засыпал, в тишину как в одеяло пуховое укутываясь. Спали птицы, спали зверушки, перед днём новым сил набираясь, и никто их покой до утра не тревожил. Так и было до поры до времени.
Но случилось как-то, поселились в ночном лесу шорохи непонятные, шорохи подозрительные. То сучьями сухими затрещат, то в куче листвы прошлогодней зашуршат, заворочаются, то в пне трухлявом кряхтеть да пощёлкивать начинают. И стали шорохи эти птиц донимать: то заснуть не дают, то среди ночи будят, сон перебивают. Терпели птицы, терпели и не вытерпели. Слетелись всем миром на лесную поляну, пощебетали, покалякали и порешили: надобно в лесу на ночь сторожа выставить. Пусть за порядком следит да озорникам ночным спуску не даёт. А кому в сторожа идти? Вызвался Дятел:
– Я пойду, – говорит. – Никого не боюсь. Оперенье у меня гусарское, клюв острый, глаз зоркий, живо порядок наведу, шумных проказников утихомирю.
Хорошо. Пришла ночь, остался Дятел за сторожа. Не дремлет, грудь колесом выгнул, с дерева на дерево перепархивает, глядит браво, клювом по стволам постукивает: тут, мол, я, всё вижу, всё слышу – ни дать ни взять заправский ночной сторож с колотушкой. Так до самой утренней зари летал Дятел из конца в конец по лесу, старался, а как солнышко взошло, сел, притомившись, на веточку и выжидает, когда птицы из гнёзд выберутся и благодарить его начнут. Да не тут-то было. Слетелись к Дятлу птицы лесные, да вместо слов добрых бранить его стали:
– Что ж наделал ты? – говорят. – Спокон веку в лесу у нас по ночам этакого шума никто не устраивал. Правда, шорохов мы не слыхали. А и услышать не могли – сам-то ты ночь напролёт по всем деревьям стучал-тарабанил, глаз сомкнуть не дал. Нет, – говорят, – не годишься ты, Дятел, сторожем быть.
Хотел было Дятел в оправдание слово молвить, но подумал-подумал и промолчал.
Стали заново размышлять: кому сторожем быть? Тут Кукушка на середину полянки метнулась:
– А давайте я ночку лес посторожу! А что? Птица я не мелкая, расторопная, летаю не хуже сокола, слух отменный: вмиг любой шорох услышу, вмиг к нему кинусь и негодника приструню.
Ладно. Поглядели на Кукушку птицы, согласились.
На следующую ночь сидит на берёзе Кукушка, навострила ушки, слушает. Чуть где веточка хрустнет – Кукушка туда! Тихо... Чуть кто в листьях жухлых закопошится – а Кукушка уж тут как тут! Всё слышит, везде поспевает. И примолкли шорохи ночные. Присела Кукушка передохнуть, работой своей довольная. В лесу ти-ихо, покойно. Сидит Кукушка час, сидит другой – скучновато ей становится. А тут и полночь подоспела. И до того Кукушке прокуковать захотелось – хоть режь её! Повертела Кукушка головой, повертела – и ну куковать:
- Куку! Ку-ку! Ку-ку!..
Ровно двенадцать раз прокричала. Жителей лесных перебудила.
– Бесстыжая! – со всех сторон на Кукушку набросились. – Да кто ж тебя надоумил посреди ночи голосить, малых деток будить? Хорош сторож получился! Эх ты!..
Дотерпела Кукушка до утра, домолчала. Но поняла: сторожем лесным ей не бывать.
День настал, вновь птицы на поляну собрались. Кого бы отрядить в ночь сторожем? Нет охотников, никто не вызывается. Стали одному, другому предлагать – отнекиваются, отказываются, осрамиться никто не желает. Всех, почитай, перебрали, дошли до молчуна Филина. Тот нахохлился, сидит, веки прикрыв, не поймёшь: спит, не спит? «Какой из него сторож?» – махнули крылом птицы. – «Никакой. Он и днём-то всё дремлет и дремлет». Но на всякий случай решили спросить:
– Филин, а Филин! Пойдёшь ночью лес сторожить? Всем миром тебя просим.
– У-гу! – отвечает тот.
Удивились птицы лесные.
– А справишься ли? – вопрошают.
– У-гу! – отвечает Филин.
«Ой, сомнительно», – думают птицы. Переспрашивают Филина ещё разок:
– Да хорошо ли ты расслышал нас?
– У-гу! – моргнул наконец Филин.
Переглянулись птицы, помолчали.
– А пусть попробует, иди знай, может, и справится, – решила за всех говорливая Сорока.
С тем и разошлись.
Минул день, остался Филин в заснувшем лесу один на один с ночными страхами, с ночными шорохами. То-то удивились бы птицы, ежели б глянули на того, в ком давеча сомневались. Не признали бы соню, увальня неповоротливого. Преобразился Филин. Вид не спящий – вид грозный! Глаза жёлтые широко открыты, в темноте, что две плошки горят. Сидит Филин, в густую ель спрятался, когтями цепкими толстый сук перебирает, насторожился, лес ночной слушает. Услышал шорох – раскрыл крылья широкие, тёмной молнией беззвучно к нему бросился. И нет шороха. Пропал. А Филин обратно, под еловую лапу:
[font="Times New
