было поспорить, но не успел. Его опередили.
– Мы знаем, знаем! – поддержали Клубничку малыши. – Интересные тайны бывают в сказках!
– Вот неугомонные! Снова расшумелись, – старинные Бусы недовольно качнулись на ветках. – Этак вы до утра болтать будете. Спать давайте-ка...
– А нам та-айну узнать хочется-а... – прошептал нараспев золотой Орешек.
– Завтра узнаете.
– А какую?
– Ох хитрю-юги... – старинные Бусы не умели долго сердиться и заговорили ласковее. – Потерпите до завтра. А сейчас – спать. Поздно уже. А перед сном я вам, пожалуй, одну тайну открою. А тайна вот какая: новогодние ночи – ночи не простые, не обычные, а волшебные. И если вы в такую ночь пожелаете себе что-то очень-очень хорошее, что-то доброе и интересное, то ваше желание обязательно сбудется. Быть может, и не так чтобы сразу, но сбудется непременно...
Малышки-игрушки пошептались ещё чуточку и затихли.
ШЕСТОЕ ЯНВАРЯ
Помните, вчера вечером малыши-игрушки на ёлке разговаривали о незнакомом чудесном юге, а перед самым сном загадывали желания? Помните? И что вы думаете? Желание тех, кому очень-очень хотелось узнать интересную тайну, сбылось. И сбылось ровно через день, когда и детям, и ёлочным шарикам, слушающим вечернюю сказку тихо-тихо и внимательно, мама рассказала вот какую историю:
«Тайна старого парка»
Где-то на юге, там, где горы, поросшие лесом, ступенями спускаются к морю, у самого берега стоял маленький городок. Низенькие, окружённые зеленью опрятные домики и несколько извилистых улиц, по которым жителям городка приходилось ходить, либо с лёгкостью сбегая вниз, либо медленно, время от времени останавливаясь для передышки, подниматься вверх. Летом городок был шумным и весёлым, наполнялся массой приехавших на отдых к морю людей, в нём появлялся яркий базарчик из нескольких палаток с разноцветными тентами... В этот период жизнь в городе била ключом. А зимой... Зимой городок замирал. Тогда отдыхающие разъезжались, а на пустынные улицы с гор сползал серый непроглядный туман, который днями, а то и неделями держал городок в своих мокрых объятиях, так что порой можно было подумать, что в нём вообще никто не живёт. Но что в городке было прекрасным и зимой и летом – это старинный парк, в давние времена созданный по приказу какого-то очень знатного вельможи: графа или князя.
Начинался парк сразу же за городской окраиной, и у каждого посетителя, окунувшегося в глубину его аллей, возникало странное ощущение, что он, прогуливаясь, не просто оказался в приятном и красивом месте, а внезапно попал внутрь объёмной живой картины, нарисованной талантливым художником. Множество диковинных растений, деревьев, среди которых особенно выделялись могучие столетние кедры и сосны, хранящие под собою прохладу даже в самый жаркий день, каскад миниатюрных озёр, жизнь которым давал бегущий с гор ручей, ажурные тенистые беседки, островки бамбуковых зарослей, пышные вечнозелёные кустарники, одинокие обломки задумчивых скал и – цветы, цветы, цветы... С каждым новым шагом всё это, как в калейдоскопе, складывалось во всё новые и новые причудливые и изящные узоры: то в подчёркнуто аккуратные, то в нарочито небрежные. Из парка не хотелось уходить, он завораживал, притягивал к себе, вместе со смолистым терпким воздухом и стрекотом цикад проникал внутрь, наполнял мысли и сердца покоем, нежностью и любовью.
И вот как-то ранним-ранним утром первого января, когда каждый листик и каждая травинка ещё спали, а рассвет едва обозначился розовеющей над морем полоской, на песчаных дорожках этого самого парка появились Дед Мороз и Снегурочка.
– Какой замечательный парк, какой красивый, – говорила Снегурочка, и глаза её светились от удовольствия. – Как здорово, что ты привёл меня сюда!
– Хорош, хорош, – отвечал ей Дед Мороз, и в щёлочках его глаз тоже были заметны довольные искорки. – Вот снежком бы ещё его присыпать, так полная была бы красота.
– Ой, не надо, дедушка, не надо, пусть так стоит. Ты цветы заморозишь, гляди, есть такие, что цветут ещё.
– Не буду, не беспокойся, – Дед Мороз остановился и вздохнул. – Ух, что-то жарковато мне... Здесь граница моих владений, самый, видишь ли, край. Мно-ого тут силы волшебной потратить надобно, чтобы зиму снежную обустроить.
– Вот и не трать. Пойдём, пойдём, скоро солнце взойдёт, – Снегурочка потянула деда за рукав шубы, и сказочные спутники снова зашагали по тропинке, которая, вильнув сначала в одну сторону, затем в другую, подвела их к крохотному округлому озеру.
На поверхности озера в промежутках между листьями кувшинок уже отражалось голубеющее небо, а в центре водной чаши белела пирамидка фонтана, увенчанная мраморной фигуркой спящего голубя.
– Ой, дедушка, смотри, ледяной фонтан! Или он из снега?
Снегурочка в белоснежной шубке и шапочке, сама похожая на мраморную статуэтку, замерла у края озера, любуясь увиденным.
– Ну что ты, какой же это снег? Это мрамор. Камень такой, – пояснил Дед Мороз.
– А сверкает, как снег. И голубь – как живой. Дед, а дед, – Снегурочка повернулась к Деду Морозу, и в глазках её мелькнуло лукавство, – а у тебя силы волшебной на маленькое чудо хватает?
– На маленькое, говоришь?.. На маленькое хватает. Что задумала, проказница?
– Оживи голубя, пусть летает.
– Ну выдумала. Что ж он тут делать будет – один, да зимой? Погибнуть может. Нет, не годится так. Ежели творить чудо – так доброе.
– А в весну его отпустить можно? И в лето?
– В весну? А что ж, в весну, пожалуй, можно.
– Сделай, дедушка, сделай! Пожалуйста!
– Пожалуйста? Хм!.. «Пожалуйста» – слово непростое. И силы волшебной добавляет. Хорошо. Сделаю, – улыбнулся Дед Мороз. – А сделаем мы вот как: в месяцы тёплые будет твой голубок летать по парку, вольной воле радоваться, но с первым днём зимы – возвращаться ему на место, сюда, где видишь, и быть ему тут недвижимо до первых лучей солнца весеннего. А как солнышко пригреет, тогда заново крылышки пусть расправляет да и летит. Согласна?
– Согласна, согласна! – захлопала в ладоши Снегурочка.
Дед Мороз обернулся лицом к озеру, поднял руку с волшебным посохом, взмахнул им – и из кончика посоха завитками вырвался снежный вихрь, затанцевал, завертелся над озером, погнал рябь по воде, подлетел к мраморному фонтану, коснулся его и исчез. Исчезли, будто и не было их в парке, и Дед Мороз со Снегурочкой.
А дальше... дальше пошли дни за днями. Прокатился над южным городком месяц январь, и февраль продремал, пролежал над парком сырыми туманами. Пришла весна. Старый парк сбрасывал зимние сны, прихорашивался, расцветал, наполнялся новыми ароматами и птичьими трелями. Всё чаще и чаще под кипарисами и магнолиями можно было видеть гуляющих по аллейкам людей.
В один из ясных весенних дней пожилой смотритель парка, обязанностью которого, помимо всего прочего, было следить за чистотой, подметал дорожки неподалёку от озера. Он размеренно помахивал метлой и, казалось, совершенно не обращал внимания ни на окружающую его красоту, ни на весну. Но на самом деле это было не так. Смотритель любил свою работу, любил старинный парк, знал в нём каждый камешек, каждый кустик и мог рассказать много интересного о любом из посаженных в парке деревьев. Сгребая редкие засохшие листья у кромки воды, смотритель бросил случайный взгляд в сторону озера, по инерции ещё пару раз мотнул метлой и замер, уставившись на фонтан. Мраморного голубка на фонтане не было.
– Безобразие, – проворчал смотритель, оставил метлу и куда-то ушёл.
Вернулся он обутым в длинные резиновые сапоги, неся с собою грабли. Продолжая ворчать что-то под нос, полез в воду и долго шарил граблями по дну вокруг основания фонтана, решив, что фигурка голубя отвалилась и упала где-то неподалёку. Но, к большому своему удивлению, на дне озера, кроме мелкого мусора и прогнивших веток, смотритель ничего не обнаружил.
– Странно. Куда ж он мог подеваться-то? – сам у себя спросил смотритель.
Ему и в голову не смогло бы прийти, что тот, кого он так усердно разыскивает, в этот момент сидит на ветке соседнего дерева и молча наблюдает за всеми его действиями.
Белоснежный, настоящий, живой голубь с серебряным колечком на лапке появился невесть откуда в старинном парке. Ближе к лету, тогда, когда, выгружаясь из автобусов, в парк целыми группами стали приходить обвешанные фотоаппаратами экскурсанты; когда озабоченно бредущие с пухлыми рюкзаками за спиной туристы вдруг начинали замедлять шаг у прудов, покрытых цветущими лотосами; когда юные художницы раскладывали на скамеечках рядом с озёрами краски и мольберты, – одинокий белый голубь слетал вниз. У самых ног людей, окружённый шустрыми воробьями, он клевал рассыпанные специально для него хлебные крошки, охотно позировал перед фотокамерами, а иногда, к откровенному восторгу публики, усаживался на верхушку мраморного фонтана посередине водоёма, позволяя подолгу любоваться совершенным, безукоризненным во всех деталях пейзажем.
Вечера и ночи голубь проводил, не улетая далеко от озера. Спал он, хрупкий и нежный, спрятав головку под крыло, на одной и той же ветке широкого и приземистого дуба, опутавшего корнями прибрежные валуны. Так продолжалось до самой зимы. А затем, когда птиц в парке не стало, не стало и белого голубя. И никто этому не удивился.
Но, пожалуй, единственный недоумевающий всё-таки был. Смотритель парка, тот самый, что искал, но так и не нашёл отломившееся от фонтана украшение, в начале декабря, глянув на озеро, не поверил своим глазам. Фонтан стоял неповреждённый. Мраморный голубь был на месте. Смотрителю опять пришлось идти за резиновыми сапогами, опять лезть в воду, но даже после того как он руками ощупал холодные белые камни,
