"ХОЛОД СВОБОДЫ" ГЛАВА № 13

... Может, в этом Тасеевском уединении, декабрист и смог бы, довольно комфортно продолжать жить в тишине и покое уставшего от бытия жизни и событий человека, как-то, ухаживая за садом, растя капусту, и огурцы, выращиваемые им прямо в комнате, но пришла весть и распоряжение  начальства о его переводе уже в Курган, в конце апреля 1842 года. Матушка, княгиня Ольга Мироновна, продолжала борьбу за судьбу сына, не смотря на свои жизненные сложности в устройстве хозяйства и судебных дел вдруг как-то за раз обвалившихся на неё в этом году. Первой заботой для неё стал взятый ею в прошлом деньги для сына, у купца Артемия Поненышева, в сумме 3690 рублей, а с небольшим процентом пять тысяч серебром. Но ныне она отбросила все эти заботы на будущее и погрузилась заботами только о сыне и дальнейшей его судьбе, она объездила всех своих знакомых, и кого только она не посетила в столице, упрашивая и унижаясь с достоинством святой матери, готовой за сына на всё. Ходили слухи, что она подготавливала даже убийство Николая первого. И остановило её только то, что ей пообещали встречу с сыном, ослабление ссылки и досрочное освобождение Дмитрия Александровича. Действительно, с ней встретился генерал-губернатор Лавинский, бывший в то время в столице. Он разрешил и подписал проездные документы княгине. Но при приезде в Иркутск, ей вдруг было отказано в дальнейших действиях, мотивируя отказ распоряжением императора (?). Так это или нет, или это была месть губернатора  за те жалобы, что писала княгиня на имя императора, так и осталось неизвестным, но скорее всего дело было именно в этом. При всех своих недостатках, к тому времени Николай первый уже осознавал, что время репрессий миновало, и ему нужно играть другую роль в российском обществе.  Зная крутой нрав  княгини - матери, её твёрдый, очень пробивной характер, император мог всё же пойти на послабление режима в остроге для князя, вполне возможно, что княгиня могла свершить задуманное (план побега, или убийства царя?), это подтверждает её завещание, о переводе и снятия всех наличных средств и закрытии всех счетов, но при этом продажи имения и земель всё-таки, как ходят слухи, не было. Одни загадки, намёки,  отрывочные свидетельства хроники нашей семьи, требующие ещё раз изучения и проверки…

… Дорога из Тасеевского, оказалась невероятно трудной и тяжёлой. Перед самым выездом, в начале сентября 1842 года, начались сильные дожди, иногда со снегом. Грязь, земля с чёрною водою, хвоя, заполнили все колеи дорог, если можно назвать дорогами слегка утрамбованные тропы- полосы, но и они стали почти не проезжими. Ямщик чертыхался и кряхтел от злости, каждый раз слезая с телеги и толкая её, помогая двум лошадям тянуть телегу. Непрекращающийся снег с дождём, или дождь со снегом, как виделось ссыльному от бешенства внутри из-за простоев, и при проталкивании телеги из огромных ям, вынужденно помогая мужику. Внутри всё клокотало и горело от бессилия над выходками природы. Всё промокло и отсырело, и вещи, и сундуки и сердце путника, а ранний-первый снег всё валил и валил, словно прося прощение у человека от того, что дед мороз опоздал в этом году на праздник леса. Вещей было много и от этого были большие сложности в дороге. В Иркутск они прибыли только восьмого числа. Оформление документов правда, не заняло много времени, администрация прямо - таки выпихивала государственного преступника из города, торопя декабриста с отъездом, и уже 10 сентября,князь выехал в Тобольск. Князь, наученный горьким опытом предыдущей поездки, нанял уже тройку лошадей и карету, правда старую и постоянно дребезжащую на каждой яме, уступе, но зато с верхом и прикрытием от дождя. Сани не потребовались, так как снег растаял ещё в средине дня. Вещи были аккуратно упакованы и привязаны позади к багажнику. Вся дорога, с отдыхом, заняла две недели, князь совершенно не торопился, дождя не было, и первый морозец только радовал и ободрял его настроение и жизнь. На одной из почтовых станций он отдыхал два дня, ел и пил в досталь. Начальник станции оказался ярославцем, офицером отставником, высланным за дуэль ещё в 1830 году, но успевший выслужится в начальники и был этим обстоятельством чрезвычайно  доволен. Князь, встретив земляка, дал кучеру за молчание три рубля и, приказав говорить, если кто спросит, что лошадь захромала и требуется её замена. На третий день они расстались как старые друзья, начальник станции одарил его дешёвым вином, парой охлаждённых в вине тушек гусей, и продуктами на целую неделю. И дальнейший путь уже был, хотя и очень труден, но терпим. Карета с лошадьми нещадно вязли в дороге не один десяток раз, но отдохнувший к этому времени путешественник воспринимал это даже весело и задорно. В Тобольск они въехали, как нам помнится уже вечером 28 числа, под проливным холодным и сильным осенним дождём. О дальнейшей дороге в Курган не могло быть и речи. Начальство разрешило остановиться на поселение в Тобольске, до первых морозов и снега, или как говорят сибиряки, до первого санного пути, и только 9 октября 1842года, Дмитрий Александрович отбыл по зимнику в Курган и только через пять дней, на шестой,к вечеру благополучно прибыл туда, как оказалось в последний город каторжан и как ожидалось ссыльному князю, последний город его ссылки. Уже в самом Тобольске, местный городничий, хорошо знакомый с порядками и жителями города, рассказал много интересного о порядках и жизни всех поднадзорных ему  государственных преступниках в Кургане, и о ссыльных живущих там. Тщедушный чиновник, добряк по натуре когда он в семье и дома, охарактеризовал каждого с интересом и юмором, признавая, что каторга так и не изменила их, декабристов, и их убеждений,  да и целей, что в России они опасно для власти. Он представил список всех живущих там, и с какого срока они представлены в Кургане. Первыми прибыли в Курган в 1829 году были Фокт И. и Бригген А.. В 1830 году Лихарев В. И Назимов М., 1832 – Розен А. со своей верной супругой Анною и детьми, их товарищ Лорер Н. и Нарышкин М. с супругою Елизаветою. Позже в Кургане поселился в 1838 году Свистунов П. и Башмаков Флегонт, тот кажется уже в 1840 году. К ним вынужден присоединиться Повало-Швейковский Иван Семёнович, полковник, и последний был в 1842 году, уже князь Щепин-Ростовский Д.А. с Кюхельбекером Вильгельмом, но он правда прожил в Кургане мало, чуть более года. Для князя, город стал как бы возрождением к жизни и обществу, друзьям. В нём особенно проявилась наклонность декабриста к творчеству, в частности к живописи, графике, если так можно назвать карандашные наброски портретов его товарищей и местных горожан да крестьян-ссыльных. Город как-бы освятил его редкостное счастье и любовь, зарождения его будущей семьи. Встретили князя его друзья и товарищи очень тепло и радостно. Все помнится тогда собрались доме Нарышкиных, и к тому моменту, время его прихода, уже были даже накрыты столы с богатыми, по их разумению и возможностями, яствами и даже французским вином. По случаю своего приезда, князь не пожалел и даже отдал на при готовку и жарку гуся, подаренного ему давеча смотрителем станции.

«… Среди приглашённых гостей, помню, были Лихарев, Розен, Назимов, Иван Повало – Швейковский, Басаргин с женою и сыном, Александр Бригген – как вспоминал в письме к матушке, переведя его  в свою неизданную книгу « ХОЛОД СВОБОД России» ( второе название книги предлагаемое ему Луниным).  Мы  говорили с уважением о старых товарищах, включая Кюхельбекера. Всего тринадцать человек, всех их я Вам уже упоминал в прошлом. Много разговоров  у нас было о том времени, когда были в заключении в Петро-Павловской тюрьме, о поведении и моральном давлении властей на нас и наши семьи. Особо все мы, помянули Горбачевского, и как его сломали царские следователи, вынудив написать то злополучное письмо, Вы помните матушка, то время и разговоры в обществе об этом происшествии.  Горбачевскому избрали самый мерзкий путь, пригрозив разделаться с его родными. Только этим и можно было искривить его совесть и честь. Не обошли мы памятью и поручика Сухинова, ушедшего безвременно и ужасно для всех его товарищей, в разговорах с которым в своё время ломали копья многие "политики". Как-то он, будучи в гостях у одной пожилой столичной дамы, очень известной благодаря её супругу в высшем обществе Санкт-Петербурга, не будем здесь упоминать в суе её благородное имя, чтобы не скомпрометировать в определённых кругах дамского  сообщества, едко сказал о европейском  засилии  в учебных заведениях России.  Она очень была стара и носила своё хрупкое старческое тело бережно, словно китайскую вазу, боясь повредить её одним неосторожным движением, при всём том  "недостатке", она была чрезвычайно умна, в меру добра и благожелательна к нам, ветреной молодёжи....Так вот, он не стесняясь "тётушки", сидящей как всегда в углу гостиной и по заведённому ею распорядку попивающей аглицкое "кофею", громко и горячо высказался : «- Мне думается с недавних пор, что неважно кто это, австрияки, французы или спесивые немцы, приезжая в Россию – говорил Сухинов-как и любой русский человек долго живший в Европе,должен, обязан  стать гражданином России, и не иначе, ибо иначе культура, наука и образование наших дворян и народа деградирует окончательно. В России проблема с элитой ума, а не с царедворцами…».  В споре с ним зарождалась и моя "истина", ныне мне правда кажется что она была немного, более либерального толка.