что там у вас?
«У вас» — это всегда было про меня и Егора. Про нашу маленькую жизнь, которую мама держит под наблюдением.
Я сделала вдох.
— Сегодня… Егора потеряла в магазине. На пару минут.. но потеряла.
На том конце повисла пауза.
— В смысле — потеряла? — голос стал чуть резче.
— Ну, отвлеклась, он отошёл. Потом объявление сделали по магазину… Нашёлся у кассы с йогуртом.
Пока рассказывала, колени снова стали ватными. Событие уже произошло, всё закончилось хорошо, но тело не верило в слово «закончилось».
— Дурочка, — тихо сказала мама. Без злости. Скорее — с чем-то вроде облегчения. — Испугалась, да?
— До тошноты, — честно ответила я.
Снова пауза. И вдруг мама заговорила как-то иначе, не привычным назидательным тоном, а медленно, как будто разламывая каждое слово пополам.
— Помнишь, как ты на рынке потерялась, в шесть лет?
Я усмехнулась безрадостно.
— Такое не забывается.
— Я тогда тоже думала, что с ума сойду, — продолжала она. — У меня ручка в сумке порвалась, я на секунду нагнулась, подхватила её… Поднимаюсь — тебя нет. Люди, суматоха, эти мясные ряды… Хватала всех за рукава, понимаешь? Спрашивала, не видели ли девочку в синей шапке. Они смотрели как на сумасшедшую.
Я слышала её дыхание. Оно стало чуть чаще.
— А потом… — она замолчала, а я подумала, что, возможно, мама этот кусок никогда никому не рассказывала. Может быть, даже самой себе — вслух. — Потом я вспомнила свою мать.
Мою бабушку. Женщину, которую я знала строгой и молчаливой, с узлами на руках и взглядом, который «контролировал ситуацию» одним присутствием.
— У неё была младшая сестра, — сказала мама. — В войну. Её не довели до бомбоубежища. Они бежали, началась паника… Кто-то схватил, кто-то отпустил… Короче, когда спустились, сестрёнки уже не было.
Я молчала. Не знала этой истории. Не до конца, во всяком случае.
— Мать всю жизнь жила с этим, — продолжала мама. — И мне сто раз говорила: «Ребёнка из рук не выпускай. Ни на секунду. Понимаешь? Ни. На. Секунду».
Она так говорила, что у меня мороз по коже шёл. Я кивнула, хотя она этого не видела.
— Вот я и стою на рынке, — сказала мама, — с этой порванной сумкой и её голосом в голове. И у меня одна мысль: «Я такая же дура, как она. Тоже не удержала».
Она замолчала на секунду, потом выдохнула:
— Когда милиционер тебя привёл, у меня всё внутри оборвалось. Хотела тебя расцеловать, но мама в голове уже вопила: «Скажи ей! Пусть запомнит! Пусть никогда больше так не делает!» И я сказала…
— «Ты что, с ума сошла?» — подсказала я.
— Ну да, — коротко ответила она. — Ещё хорошо, что только это.
Я сидела на краю кровати и смотрела на Егора. Он лежал на боку, поджав ноги, одной рукой вцепившись в угол подушки. Детская поза защищённости — свернуться калачиком и держаться хоть за что-то.
— Я себе тогда пообещала, — тихо сказала я, — что никогда не буду так кричать на своих детей.
— И как, получилось? — без насмешки спросила мама.
— Сегодня — не очень.
Она не рассмеялась. Не сказала: «Вот видишь».
Только вздохнула.
— Это не про крик, — произнесла она спустя паузу. — Это про страх. Он у нас такой… семейный. Передаётся, как фамилия.
«Родительский след», — подумала я. Только не в виде мудрости и рецептов, а в виде коротких, обжигающих фраз, сказанных в момент, когда страшно.
— Можно уже и остановиться, — сказала я упрямо. — Не передавать дальше.
— Можно, — неожиданно согласилась мама. — Только это как нитку из раны вытаскивать.
Я улыбнулась краешком губ.
— Ты звучишь как психотерапевт.
— Старость не радость, но иногда мозги включаются, — отозвалась она. И вдруг добавила совсем тихо: — Если бы в тот день на рынке кто-то сначала меня обнял..
Эта фраза ударила сильнее всего. Я вдруг увидела свою бабушку шестилетней девочкой. Не строгой женщиной с натруженными руками, а маленькой, испуганной, зажатой между взрослыми в очереди в бомбоубежище. И поняла, что наши страхи действительно старше нас. Иногда — на поколения, иногда — на войну.
— Мам, — сказала я. — Я сегодня придумала правило.
— Какое ещё правило? — насторожилась она по привычке.
— Сначала обнять, — ответила я. — Потом ругаться.
На том конце повисла тишина. Тягучая, почти осязаемая.
— Хорошее правило, — наконец сказала мама. — Жаль, что ты его только сейчас придумала.
— Ещё успеем, — возразила я. — У меня Егор, у тебя — я.
Она хмыкнула.
— Глупая.
В этот раз «глупая» прозвучало так, как когда-то «зайка».
***
Ночью Егор проснулся от кошмара.
— Мам, мне приснилось, что я опять потерялся, — всхлипывая, рассказал он. — Я тебя звал, а ты не слышала.
— Я слышу тебя, — и тут же поймала себя на том, что повторяю мамину сегодняшнюю фразу, только в настоящем времени.
Легла на кровать, придвинула его ближе, чтобы почувствовал — здесь, рядом, живое, тёплое, своё.
— Смотри, — сказала я, — давай договоримся. Если ты меня вдруг не видишь — стоишь на месте и кричишь «мама». А я бегу. Всегда. Даже если мне страшно, стыдно, некогда — всё равно бегу, понятно?
— Ага, — кивнул он, всхлипывая.
— И ещё. Если я вдруг кричу… — я набрала воздуха, — ты всё равно имеешь право на обнимашки. Даже если я злая. Особенно если злая.
Он посмотрел на меня серьёзно-серьёзно, как умеют только дети, когда неожиданно понимают, что их мнение тоже что-то значит.
— То есть сначала — обнимашки, потом — ругаться?
— Именно, — подтвердила я.
— Тогда ладно, — важно сказал он и уткнулся носом мне в плечо.
Через пару минут снова уснул, а я лежала рядом, слушала его дыхание, а в голове прозвучали три голоса — бабушкин, мамин, мой.
Три команды, три страха. Выбрала тот, который хочу оставить сыну.
Сначала обнять.
Остальное нам больше не нужно.
