В приёмном отделении больницы неизменно ощущалась сырость, гулял сквозняк, а по углам ползла плесень. Тусклое сияние старых потолочных ламп, угасающих подобно догорающим свечам, едва рассеивало мрак, поэтому двери держали открытыми, впуская свет из кабинетов.
Стены были грязными — в пятнах и разводах. В отделении затеяли ремонт: так пытались избавиться от плесени и сырости. Уже три месяца ощущался резкий запах краски. Маляры белили потолки, шпаклевали выбоины на стенах, но, похоже, давно утратили к этому интерес. Они — в мешковатых комбинезонах — бесцельно прохаживались по коридору и подолгу курили. Скудная мебель — потрёпанные многоместные секции кресел с ободранной обивкой — загораживала проход. У дверного проёма близ больничных лифтов стоял запакощенный дощатый малярный стол. Под ним в беспорядке сгрудились вёдра с побелкой и окаменевшей краской. Здесь, среди этой неустроенности, тяжело текла повседневная жизнь, и царила привычная пёстрая неразбериха.
При выходе из приёмного покоя на улицу каждый оказывался под бетонным козырьком подъезда. Сюда, к левому торцу семиэтажного мрачного здания, больных доставляли на машинах скорой помощи. Возле стеклянных дверей холла привычно стояли люди в распахнутых халатах, и сегодня утром медики курили устало, грустно, задумчиво, глядя в одну точку на полу или куда-то перед собой. На плечах у некоторых из сотрудников змейкой чернели фонендоскопы, на халатах были бейджики с именем и должностью: так, например, один из курильщиков возле урны был заведующим приёмным отделением — Беловым Михаилом Михайловичем. Он — врач-терапевт по специальности, проработал в «приёмнике» последние три года. В кругу коллег его называли просто — Михалыч.
Закончив курить, он направился к своему кабинету.
— Когда закончится ваш ремонт? — поинтересовался у поздоровавшегося маляра.
— А к какому числу нужно? — весело ответил ремесленник, сверкнув золотой коронкой переднего зуба и осклабившись. Вопрос заставил Белова задуматься: «Бардак!» — вспыхнула мысль в его затуманенном сознании.
По бесконечному коридору своего отделения шёл грузный Михалыч…
***
Миша Белов, родившись в Новгороде, воспитывался в неполной семье. С детства не отличался крепким здоровьем и часто болел. В классе был тихоней, но во дворе — озорным мальчишкой. Отец его страдал алкоголизмом и неоднократно лечился. Однако после развода перевёлся по договорённости на Дальний Восток, где числился фотокорреспондентом местной газеты «Аргументы и факты. Магадан». Михаил Петрович, решив, что суровый магаданский климат остудит горячность «городского прожигателя жизни», погрузился с головой в быт на Колыме.
Но сложилось для него всё хуже: прожив долгое время в суровых условиях среди золотодобытчиков (геологов и работяг) — к которым его часто командировали, а чьей ходовой валютой являлся чистый спирт — покончить с пьянством он так и не сумел. К семье, к тому времени обосновавшейся в Москве, он не вернулся. Его сын, выросший под опекой бабушек и дедушек, с детских лет привык полагаться на рассудительность людей, которым он доверял. А те объяснили ему исчезновение отца так: «Зелёный змий проглотил!» Спустя годы, повзрослев и уловив смысл фразы, Михаил Белов зарёкся: он не повторит пути отца!
***
…Каждый шаг отдавался в голове тупой болью. Вызов к главному врачу не сулил ничего хорошего. «Узнал… — холодело внутри. — Узнал, и теперь всё…» Врач старался выглядеть спокойным, но лицо выдавало опустошение. Заплывшие глаза потускнели, взгляд скользил по стенам, не цепляясь ни за что.
Заведующий приёмным отделением, только что сдавший ночное дежурство, размышлял про себя: «Снять ли свинцовую усталость сейчас или всё же после визита к шефу?» Так здесь звали главного врача больницы — Леонида Луисовича Местергази, человека с внешностью больше подходящей шеф-повару престижного ресторана.
Решив вернуться в свой кабинет, Михалыч замер на мгновение и опёрся плечом о дверь. Нащупал ключ в кармане медицинского халата — потрёпанного, наброшенного поверх выцветшего хирургического костюма и испещрённого посветлевшими со временем невыводимыми пятнами крови. Хлопковое рубище не застёгивалось на пуговицы — некоторых попросту не хватало.
Усевшись за рабочий стол, он сомкнул руки в замок. Взгляд упал на табель-календарь 1996 года. Доктор закрутил большими пальцами, унял бурю в голове. Август расплылся пятном перед глазами — Белов с усилием выделял строчки, медленно считая закрашенные маркером числа и сопоставляя их с днями недели. «Так… сегодня девятое, — мысли ворочались в вязкой жиже, — ночь с четверга на пятницу прошла. В полдень — домой. Следующее дежурство — с понедельника на вторник… Снова с Амбросиевым, с двенадцатого на тринадцатое… Да, точно».
В дверь коротко и торопливо постучали — звук резанул по нервам, вырвав Белова из полудрёмы. Не дождавшись ответа, напарник по ночному дежурству — Амбросиев, слегка приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.
— Михалыч, тут такое дело… — мужчина скользнул пальцами по глазам и свёл их у переносицы. Кивнул наверх. — Нам нужно подняться! — его лицо скривилось в жалобной гримасе. — Шеф ждёт, Михал Михалыч, — почтительно добавил он.
Белов замер и блуждающим взглядом скользнул по лицу напарника. Тот был полным энергии. «Как ему это удаётся? — едва повернулась мысль, — железный малый».
«Малый» уже семь лет служил в приёмном покое. И только лишь три года под началом невзыскательного Михалыча. И каждый раз Белов поражался его способности оставаться собранным после бессонной ночи.
Заведующий приёмным покоем много лет назад, окончив институт и ординатуру, начал свою карьеру на скорой помощи — молодым врачом линейной бригады одной из московских подстанций. Вскоре стал главврачом той же подстанции. При этом не терял связи с практикой — оставаясь терапевтом в душе, часто выезжал на вызовы. Бо́льшую часть профессиональной жизни он провёл на подстанции. В 1992 году, благодаря высокому авторитету у руководства Горздрава, его назначили главным врачом больницы в Некрасовке. Со скорой он ушёл навсегда.
По больнице ползли слухи, будто Белову уготован иной удел — должность в министерстве. Но судьба распорядилась иначе: огненный недуг, разъедающий душу, незаметно, исподволь понёс его под откос. Через год после назначения на должность главврача стационара — Белова сместили, понизив до заведующего приёмным покоем — «приёмником». Последние годы Михалыч именно здесь и работал. Ему исполнилось пятьдесят. Он больше не ждал повышения по службе и перестал поддерживать себя в форме: раздулся животом, набрал вес, обрюзг, а кожа лица приобрела оттенок копчёной ветчины.
Доктор Амбросиев прошёл не менее трудный карьерный путь. По характеру Алексей Васильевич был честолюбив, но при этом отличался редким душевным равновесием. Склад его ума выдавал творческую натуру — он умел находить нестандартные решения в непростых ситуациях. Амбросиев неизменно выглядел опрятно: костюм — «с иголочки», халат сиял белизной, галстук был аккуратно завязан. На лице играл пятнистый румянец, над верхней губой чернели щегольские усики. На безупречно выбритом лице лишь оттопыренные уши с рыжим пушком, золотившимся на солнце, вносили ноту живой естественности.
В минуты покоя он часто мечтал о руководящей должности, которую, однако, ему никто не предлагал. «Сорок пять лет, — часто думал он, — возраст, когда многие коллеги давно возглавляют отделения. А я кто?» Да, он по-прежнему оставался рядовым врачом, и эта нереализованность давила и не давала покоя. «Чёртов неудачник», — часто ругал он себя и чаще задумывался над тем, как заслужить почётное место.
***
Лёша Амбросиев родился и вырос в Москве, в семье педагогов. Учительская стезя его не манила. Вдохновлённый примером дяди, он выбрал медицину, поступив в медучилище. Вопреки своей средней успеваемости и рядовой внешности, он пользовался любовью преподавателей и был фаворитом у девушек группы.
Окончив училище, сразу же и с помощью дяди, Амбросиев устроился на должность старшего фельдшера подстанции скорой помощи. В его подчинении находились опытные специалисты: немолодые женщины и мужчины славянской внешности с красными обветренными лицами, многие годы «протрубившие» фельдшерами на подстанции №12, находившейся недалеко от училища и дома Амбросиева.
На работе он попустительствовал своим подчинённым и прощал им «левые» подработки: частный извоз на маршруте и сбыт дефицитных лекарств на сторону.
— Главное что́, Вася? — спрашивал он кого-то из провинившихся фельдшеров.
— Не знаю, — подчинённый искал взглядом подсказку на полу и, не найдя её, отвечал юному начальнику: — Не совершать ошибок, наверное.
— Главное — не предавать своих, Вася! — ошарашивал недотёпу Алексей Васильевич.
— А-а, понял!
— Понял он... А читал ли ты Евангелие? «Не карай ближнего своего, как самого себя», — в очередной раз подшучивал над коллегой Амбросиев.
— Не карай... Вот же как здорово написано, — отвечал человек с лёгкой дымкой серебра в волосах. — Спасибо вам, Алексей Васильевич! Такого больше не повториться, — и Вася одаривал небольшой суммой старшего фельдшера, погрузив ловкую руку в карман халата Амбросиева.
В своей группе, будучи студентом вечернего отделения медицинского института, — куда поступил, избежав срочной службы в армии, — Амбросиев был старостой. И здесь его любили девушки: он был приветливым, сдержанным, но пробивным. Учёбу же совмещал с работой на подстанции. Студенты его группы, отслужившие «срочку», Лёшу недолюбливали за те же качества: показное радушие, ложную скромность и изворотливость.
У людей, пусть и с малым, но всё же жизненным опытом, Амбросиев не вызывал доверия. Отчего он старательно хотел нравиться однокурсникам и прилагал к этому немалые усилия. Например, будучи старостой, не ставил в журнале посещений лекций «н/б» напротив фамилии отсутствующего. В институтской столовой, стоя в очереди, он пропускал вперёд себя ребят его группы или придерживал для них стулья у занятого им столика. Часто одалживал рубли на обеды и никогда не требовал возврата денег. Да, он умел казаться приятным!
— Ведь что в жизни ценно, парни?! — спрашивал он Шамсутдинова и Егорова, в очередной раз заняв для них места у своего столика.
— Что же?!
— Своим помогать, братцы!
После института Амбросиев был устроен в ординатуру по реаниматологии и анестезиологии, хотя в дипломе у него были почти одни «удочки». Позже, вернувшись на скорую и проработав тринадцать лет в качестве реаниматолога, он свыкся с выездной работой, но мечтал о ставке главврача подстанции при Институте имени Склифосовского. Не добившись повышения, уволился демонстративно. Получив новую квалификацию по терапии, устроился врачом-терапевтом в некрасовскую больницу, которая и стала для него вторым домом.
***
В последнее время ночные смены Белова и Амбросиева совпадали чаще обычного, что стало почти закономерностью; Амбросиев всегда приписывал в журнале дежурств фамилию под строкой с именем Михалыча. У Белова это никаких подозрений не
