что я какой-то особенный был! Нет. Я ж домосед, парень тихий, скромный… А они, эти девчонки, те, что устали от всяких мачо с их ухаживаниями, — они во мне видели такого… чистого, что ли. Ну, типа terra incognita, неизведанную землю. Со мной, выходит, они душой отдыхали…
— А у меня исключительно страшные были, — искренне выговорил Амбросиев. — Только и налетал на таких. Я на них глядеть без содрогания не мог, сочувствовал им. А они, чертовки, это понимали… Красивых баб у меня как-то, знаешь, совсем не было. Такая штука — жизнь, — Амбросиев нервно хихикнул.
— Ну её, жизнь эту! — выпалил Белов, махнув рукой так, будто отгонял назойливую муху. — Да вот что, Лёшка. Знаешь, красивая баба из тебя всю душу вытряхнет, ей-богу. А так, видишь, друг, душа твоя на месте. Светлая душа.
— Светлее некуда, — щёлкнул языком Амбросиев и невесело усмехнулся, покрутив в пальцах рюмку. — Прямо ангел во плоти, скажи?
— Вот и оставайся человеком, Лёша. С твоей чистой совестью да светлой душой — редкость нынче.
— А может, я хотел бы, чтоб вытряхнула! — вдруг вспыхнул Амбросиев, голос дрогнул и стал громче. — Может, я всё отдал бы за ночь с красавицей, понимаешь?! За одну-единственную ночь! Ну вот почему, скажи, кто-то всю жизнь с сочной бабой живёт, кувыркается с красоткой, а? Всю жизнь!
Он помолчал, выдохнул тяжело и уже тише продолжил:
— Ты у меня дома был… сам видел. Стены комнат — календари эти дурацкие, красотки в бикини, топлес… Нарисованные… А я живую красоту хочу, понимаешь? Натуральную! Чтоб дыхание сбивалось, чтоб сердце колотилось… Чтоб за этим делом меня черти съели, прости господи!
— Да ладно, ладно, — ответил Белов, затянувшись дымом; выдохнул медленно, и сероватая струйка поплыла в сумраке. — Остановись, старик! Ну у тебя хоть некрасивая, а всё ж есть… А у меня, считай, вообще ничего. Моя жена от меня отстранилась, понимаешь? Совсем чужая стала — и не разводится при этом. «Живи, — говорит мне Галя, — с бутылкой в обнимку. Живи, как хочешь, но уже без меня!» Вот так и живу. Сижу тут, беленькую потихоньку кушаю, музыку слушаю. С тобой разговорец веду — и вроде даже полегче как-то. Нормально, значит.
— А какие славные девушки есть несчастливые на свете! — жалобно пропел Амбросиев и нарочито скис, манерно подперев голову рукой. — Мне их всех очень жалко. Пользуются ими, вот ведь как. А они — безотказные, идут к этим писаным красавцам, верят им. Тают, как снежные бабы на солнце, от их липовых нежных словечек…
— Брось! — огрызнулся Белов. — Дай-ка лучше ещё бутылочку, посидим, покурим, музыку послушаем. Нам с тобой в жизни теперь только это дано.
Ночь таинственным образом наполнялась звуками раннего утра, за окном проступал бледный рассвет. К половине пятого спиртное закончилось. Михалыч по привычке взялся обзванивать отделения — вдруг у кого-нибудь да завалялось немного коньяка или водки. «Авось повезёт», — привычно думал он, доставая из кармана потрёпанную записную книжку. Будил всех подряд; сказывалась административная привычка его прежней должности — главного врача. Да и во хмелю, о чём знал каждый, он частенько называл себя начальником: «Я, мать их, главный в этой помойке», — бравурно произносил он и этой ночью.
Обзвонив всех, Белов пошёл по отделениям с одной целью: раздобыть медицинского спирта. Вернулся к Амбросиеву ни с чем. Денег у обоих больше не было. Отодвинув красное полотно складчатых занавесок, за стеклом окна увидел сияние витрины круглосуточно работающего ларька через дорогу — единственного места, где можно было разжиться водкой. Страсть к алкоголю усилилась и крепко захватила разум Белова.
— Слушай, Михалыч, — начал издалека Алексей Васильевич, подметивший особые перемены в поведении своего начальника. — На днях, во время дежурства Рожковой, к нам доставили человека без сознания… Взяли с улицы… Дядя с багажом.
«Дядей с багажом» называют здесь состоятельного человека, поступившего в больницу с материальными ценностями при себе.
Белов заёрзал в кресле.
— Михалыч, что если тебе взять денежек из кладовой? Его портмоне там… Небольшую сумму, чтобы купить одну флягу... С утра ты сможешь занять у Зоечки, чтобы вернуть на место всю наличку. Она не откажет, выручит. Жемчужная женщина! Так можно выйти из трудного положения, — ласково улыбнувшись, рассудил Амбросиев, заглянув Михалычу в неживые глаза. — Ну, Михал Михалыч, позолота не облупится!
— А шума никакого не будет? — у Белова начинали дрожать пальцы рук.
— Я говорю: никто не узнает. Пациент в реанимации без сознания и не станет теперь искать своих денег, — Амбросиев захихикал и продолжил: — Родственники его не разыскивали. Милиция к нам не приезжала. Судя по записи в журнале дежурной смены, клиент доставлен без сопровождения родных. Будь спокоен! Тут всех делов — взять мелочь копеечную: пару тысяч рублей. Через пять минут пол-литра на столе и всем хорошо.
Белов внимательно выслушал рассуждения напарника. Он ещё какое-то время колебался, взвешивая все «за» и «против», но согласился. Подобные мысли ему раньше не приходили в голову. Но теперь Михалыча подталкивал к противоправному поступку коллега и говорил убедительно, с дружеской непринуждённостью. И он всё сделал так, как советовал Амбросиев: когда срывал пломбу с двери вещевого склада, коллега стоял рядом и всё время снисходительно ухмылялся.
Водка была куплена — и тихая попойка затянулась до половины седьмого утра. Приглушённо звучала музыка, но собутыльники уже почти не разговаривали: слова иссякли, уступив место тяжёлой задумчивости.
Райский кабинетный мирок по-прежнему был надёжно огорожен от жестокой уличной реальности красными занавесками. Но что-то мрачное поселилось в сердце Белова. Неизбывная тоска, словно густой туман, обволакивала его хмельное сознание, вытягивала силы, делала угрюмым.
На нетвёрдых ногах он единожды подошёл к окну кабинета, провёл рукой по шёлковой красной ткани — мягкой и гладкой на ощупь. Гардин он не отдёрнул. За ними, проступившее сквозь завесу, раскинулось погожее утро августа. А Белову хотелось вздремнуть — не с тем, чтобы отдохнуть, а чтобы забыться, хоть на миг ускользнуть от давящей тяжести внутри. «Дождаться бы Зоечку», — вяло повернулось в голове Михалыча, прежде чем его сморило.
Когда Белов очнулся от недолгого сонного забытья под трамвайное дребезжание старого будильника, то солнечные лучи, неожиданно резкие, хлестали по стенам и полу его кабинета, рисуя ослепительные полосы. Красные гардины были раздвинуты. Амбросиева не было — и никаких следов его присутствия тоже. Всё выглядело так, будто ночь Белов коротал в одиночестве. Даже окурков Winston — любимых сигарет напарника — не было в пепельнице; только смятые желтушные фильтры «Золотой Явы» торчали из табачной золы.
Белов вышел из кабинета и отправился в уборную. По пути он встретился с Зоечкой. Врач-травматолог Зоя Моисеевна Рожкова была одной из сотрудниц его отделения и работала с Беловым последние годы. С испугом Рожкова взглянула в лицо Михалычу, торопливо сказав:
— Берегись! На восьмом — гроза! Шеф вызывает тебя, — и она будто испарилась, скороговоркой выпалив эти пугающие слова. А Белов понимал: он о чём-то забыл попросить её...
Михалыч поговорил с коллегами у стеклянных дверей входа. Поздоровался с заступившей на дежурство сменой персонала: врачами и медсёстрами. Всем пожелал спокойных суток. Опять покурил и скоро вернулся в свой кабинет: выпить остатки водки из горлышка бутылки. В дверь сунулся Амбросиев и будто вполз в кабинет, словно змея из-за двери. Ради того, чтобы с виноватой улыбкой на лице и с излишней уважительностью в голосе пригласить Михалыча к шефу.
— Михалыч, уважаемый, шеф вызывает, — почти простонал Амбросиев.
Белов чутко уловил и тон Амбросиева, и его непривычные манеры — в них сквозило что-то натянутое, неестественное. Особенно насторожило выражение лица Алексея Васильевича: оно было искажено деланной озабоченностью, словно он старательно разыгрывал роль, не вполне ей соответствуя. Такой Амбросиев был Белову незнаком.
Он невольно отметил про себя: «Никогда прежде жалкая гримаса вроде этой не расплывалась по его лицу». В памяти Белова всплывали иные черты: открытый взгляд, лёгкая улыбка, непринуждённость жестов. Нынешняя маска Амбросиева будила недоверие, оставляя в душе неприятный осадок. Но раздумывать над этим было некогда — напарники уже поднимались на административный этаж.
Вскоре они очутились наверху. Вплыли в кабинет главного врача как-то затейливо: Амбросиев будто вальсировал и кистью вёл широкую талию Михалыча, продвигая того вперёд. Свободной рукой откинул дверное полотно в обивке из дерматина. Едва втолкнулись, и тут же беззвучный вальс отгремел. Рука Амбросиева отстегнулась от торса Михалыча, и буквально на ковре перед столом начальника предстал один Белов. Он оглянулся: Амбросиева с ним не было. За дверью слышался его голос — напарник торопливо раскланивался перед Лерочкой, сорокапятилетней секретаршей, стараясь быть учтивым и услужливым.
— Вы в своём уме, Белов?! — с нескрываемым раздражением бросил Местергази и резко вскочил с кресла, едва не опрокинув его.
— Здра-асьте, — просипел Михалыч.
— Здоровались уже… — прорычал главврач, опёрся на край стола и снял очки. Он протёр стёкла салфеткой, не сводя взгляда с Михалыча, — будто примеривался, оценивал, готовился к схватке.
Для Михалыча гром грянул без упреждающей вспышки молнии — так всё ему виделось, лишь только он оказался один на один с главврачом, грустно взглянув на кресло за спиной шефа.
— В чём, собственно, дело? — дрогнувшим голосом спросил Белов. Его руки предательски дрожали, а в голове шумело беспокойное море.
— А вы не понимаете?! — чеканил слова Местергази. — Я скажу вам, в чём дело… Скажу… В краже! И ваше дело плохо.
— Леонид Луи…
— Подумать только! Взять деньги из кладовой, сорвав пломбу и выдрав лист из журнала описи личного имущества пациентов! Вы… Белов, как вы себя чувствуете? — Местергази опустился в кресло. — Нет, правда, коллега, вижу, что вы нездоровы… А мы вам предлагали лечиться… Неоднократно.
— Да, я…
— Да вы… вы! Кто же ещё! Вы снова за своё: опять не сдержались.
— Ничего подобного, — Белов провёл языком по пересохшим губам. — Принял валокордина, чтобы сердце успокоить.
— Значит так! Во-первых, подойдите к столу. Во-вторых… — главврач резко тряхнул перед лицом Михалыча листом бумаги. На нём убористым почерком было о чём-то написано — вероятно, одним из тех самых «настоящих комсомольцев».
Сердце Белова ёкнуло: он начал понимать.
— Эта бумажка, — на лице Местергази заходили желваки, губы сжались в тонкую линию, — основание для возбуждения уголовного дела. Если я дам ей ход, вас посадят, понимаете, Белов? Хорошо, если понимаете… Хоть что-то понимаете!
— Конечно, понимаю… С кем работал — понимаю… — пробубнил Белов. — Ах, Лёша!
— О чём вы там шепчете, Михаил Михайлович?
— Так, ни о чём.
— Вы и вправду плохо знаете своих сотрудников, Белов! Да вы садитесь. Садитесь-ка вот здесь, — главврач указал пальцем на ближайший стул. — Плохо вы в людях разбираетесь. Коллег своих знаете плохо.
— Совсем не знаю… Не
