знал, оказывается.
— Что?! Вы думаете, вот это… — Местергази двумя пальцами поднял над столом лист бумаги, — Амбросиев состряпал, Алексей Васильевич? Вы не можете отличить женский почерк от мужского? Руку своего друга не знаете? Плохи ваши дела, товарищ. Вот, полюбуйтесь-ка, — главврач, опустив лист, пальцем придвинул его к краю стола.
Белов всмотрелся мутным взором, не вникая в суть написанного, и отметил лишь буквы с наклоном влево, щедро усеянные завитушками.
Местергази кончиком пальца придвинул к себе лист и смахнул в ящик стола.
— И подпись не рассмотрели?
— Не успел, — вздохнул Белов.
— Алексей Васильевич спас ваше положение, заняв денег у… одной сотрудницы. И вот что примечательно… — главврач покрутил пальцами зажигалку, — у меня давно на эту женщину особые виды. Давно! Я, Белов, ценю аккуратных людей, ответственных… С вами же, в сущности, всё произошло вполне ожидаемо и…
— Не Амбросиев предал?! — глаза Белова заблестели от влаги, и в его сердце затеплилась несмелая радость.
— …после всего того, что вы сделали, — Местергази брезгливо поморщился, — нам впредь вместе не работать!
А Белов в это время думал: «Ну, я ворона».
Местергази закурил, предложив сигарету врачу:
— Не желаете, Михаил Михайлович? — протянул пачку.
— Не могу сейчас. Во рту всё сушит.
— Это бывает, коллега… После валокордина, — Местергази мрачно усмехнулся. — В особенности если с количеством капель переборщить.
Белов поёжился.
— Поступим так…— подытожил главврач, — сейчас напишете заявление «по собственному». Прямо при мне, здесь, за этим столом. Уволю вас вчерашним числом, — Местергази выдержал паузу, сверля Белова взглядом. — До двенадцати часов дня соберите вещи, оформите документы. После полудня чтобы вас здесь уже не было — ни следа, ни духа! Сам понимаешь!
Белов почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он знал: эта фраза — «сам понимаешь» — означала, что главврач принял окончательное решение и пути назад нет. Михалыч осознал, что его уволили. В этой жуткой ситуации он нашёл единственное утешение: личное везение. Шеф не стал вызывать милицию — и, судя по всему, не собирался этого делать. Деньги были возвращены Амбросиевым, а значит, уголовное обвинение Белову не грозило. От него требовали лишь одного: написать заявление об увольнении «по собственному желанию».
Спустя полчаса Михалыч в отделе кадров получил на руки трудовую книжку и навсегда покинул больницу. Ни с кем из бывших сотрудников он не заговорил, решив не прощаться церемонно. Амбросиев же, спустившись с восьмого этажа, бесследно исчез. «Молодец», — вяло шевельнулась мысль в звенящей голове, когда Белов вспомнил о напарнике.
Вскоре на двери кабинета Белова появилась табличка с надписью: «Заведующий приёмным отделением. Рожкова Зоя Моисеевна». А через две недели ремонт здесь завершился, и маляры, прихватив свои краски и побелку, бесследно исчезли, словно их никогда и не было. С ними исчезли сквозняк, сырость и плесень. В светло-жёлтых тонах преобразилось отделение, и совершенно по-новому закипела его жизнь. Вдоль стены выстроились новые каталки, а в воздухе стоял едва уловимый запах свежей кожи — от новой мягкой мебели, которая ещё поскрипывала. На столиках — стопки брошюр, на стендах — полезные напоминания. Всё было таким непривычно чистым и упорядоченным, что даже дышать стало легче.
Цветы на подоконниках, декоративные растения в кадках на полу возле окон теперь радовали каждого, кто бы ни оказался в обновлённом отделении, где с потолка на всё его великолепие щедро лился ласкающий свет.
Что ещё сделала хозяйка приёмного покоя? Спокойно приняла увольнение Амбросиева, неделей раньше сорвав красные гардины с карниза под потолком теперь уже своего кабинета.
