Июль 1898 года выдался необычайно жарким даже для Кастилии. Пыль на дорогах поднималась при каждом шаге, и воздух над холмами дрожал зыбким маревом. Это лето обрушилось на Иберийский полуостров жарой, которая, казалось, выжигала не только траву на полях, но и надежду в сердцах людей. Солнце, палившее нещадно, превращало улицы городов в раскалённые сковороды, а воздух был настолько густым и тяжёлым, что казалось им трудно было дышать.
Испания, когда-то великая империя, теперь корчилась в агонии: война с Америкой отнимала последние силы, а поражение за поражением лишало страну не только колоний, но и прежнего достоинства. Америка медленно, но неумолимо покидала прежнюю метрополию — Куба, Пуэрто-Рико, Филиппины — всё, что оставалось от былой империи, таяло в дыму сражений той далёкой войны[1].
Энрике де Карбера, двадцатипятилетний аристократ с бледным, но тонким, породистым, решительным лицом, вернулся домой после пяти лет учёбы в Миланском университете. Его тёмные, почти чёрные волосы были припорошены дорожной пылью, а серые глаза, обычно спокойные и вдумчивые, теперь горели тщательно скрываемой тревогой.
Они с Изабель ехали в открытом ландо с вокзала, дорога не была дальней, но уже очень хотелось пить. Тех двух стаканов лимонада на вокзале явно было мало.
Рядом обмахивалась платком, пытаясь хоть немного спастись от жары — Изабель Анджело, итальянка, его невеста. Тёмные, как ночное небо, волосы прикрыты шляпкой, которую она придерживала рукой, собраны в высокий узел. Её губы, слегка приоткрытые от волнения, были полными и выразительными, а упрямый подбородок выдавал в ней женщину, привыкшую отстаивать своё мнение, что дополнялось гордым взглядом карих глаз. Одета она была в светлое платье с кружевами, которое, несмотря на простоту, подчёркивало её изящную фигуру. Лицо её, обычно такое живое и решительное, в этот момент выражало весь спектр переживаний.
— Ты нервничаешь? — тихо спросил Энрике, когда они ещё только сели в ожидавший их экипаж. Лошади фыркнули, и коляска тронулась, погружаясь в лабиринт узких улочек Барселоны.
— Немного, — призналась Изабель, глядя на мелькающие за окном дома с коваными балконами и цветущими геранью окнами. — Ты уверен, что твой дед примет меня?
Энрике взял её руку и сжал.
— Он должен. Ты — моя невеста.
Изабель усмехнулась, но в её улыбке почти не было радости.
— Ты знаешь, о чём я говорю, милый. Мои взгляды… они, я уверена, точно не совпадают с его представлениями о женщине.
Она не боялась этой встречи — скорее, беспокоилась. Она вообще была смелой и не по годам решительной девушкой. За время морского перехода из Генуи в Барселону, а затем поездом через Арагон, она слышала от Энрике столько историй о его деде, что могла представить его почти как персонажа из романов сэра Вальтера Скотта: суровый старик, прямолинейный, воспитанный на чести, дисциплине и воинской доблести.
Но Энрике умолял её — хоть на время скрыть свои взгляды. «Я прошу тебя, милая, не заводить разговоров о суфражизме[2]. Он просто не поймёт, дед человек иного поколения — говорил молодой мужчина. — Он считает, что женщина — хранительница очага, мать, жена и хозяйка, а не активистка, ратующая за равноправие. Для него это сродни социалистам, даже анархистам».
— Я обещала, — кивнула она, вздыхая. — Но ведь он наверняка начнёт говорить о этой злополучной войне, о долге, о чести… как я смогу молчать? Женщины рожают детей, кормят их в голодные времена, а потом политики превращают их в солдат и женщины рыдая хоронят своих детей! И нас ещё и называют слабым полом! Мы не имеем права голоса, не можем влиять на политику, хотя именно мы страдаем от её последствий! Если бы женщины принимали решения, то войны никогда бы не начинались!
Энрике вздохнул.
Изабель сжала его руку.
— Я не буду спорить, Энрике, — прошептала она, улыбаясь жениху. — Но если он нападёт на меня за мои убеждения… тогда я не смогу смолчать.
Оставшийся путь Энрике и Изабель ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Дорога из Барселоны на Мадрид пролегала через холмистые равнины, покрытые серебристыми оливами и виноградниками, листья которых дрожали под порывами горячего ветра. Вдали виднелись синие силуэты гор, а над полями в дрожащем мареве кружили орлы, высматривая добычу. Кастильский ландшафт, с его обширными сухими полями и редкими оазисами зелени, отражал суровость природы: здесь преобладали открытые пространства, идеальные для сухого земледелия, где пшеничные поля чередовались с пастбищами, а горы Сьерра-де-Гуадаррама возвышались как естественный барьер, защищая от северных ветров. В Арагоне, через который они проезжали, природа была более разнообразной: реки, такие как Эбро, питали плодородные долины, а Пиренеи на севере добавляли драматичности пейзажу, с их скалистыми пиками и глубокими ущельями, где даже в жару ощущалась свежесть горных потоков.
Изабель впервые видела испанскую провинцию. Её поразило, как бедна и в то же время красива эта земля. Крестьянки в ярких платьях и чёрных косынках работали в полях, их лица обожжены солнцем, руки грубы от тяжёлого труда. Дети, босые и загорелые, гоняли коз по пыльным дорогам. Всё здесь дышало древностью и упадком — и в то же время какой-то дикой, неукротимой силой. В сельской Испании конца XIX века крестьяне вели тяжёлую жизнь: большинство семей занимались земледелием, выращивая пшеницу, оливки и виноград, разводя скот и платя налоги помещикам; их дома часто были простыми, из камня или глины, с земляными полами и минимальной утварью, а повседневный быт включал коллективный труд в поле, где сообщество помогало друг другу во время жатвы или сбора урожая, а также традиционные фестивали, такие как фиесты, где звучала музыка и танцы под гитару. Женщины, помимо работы в полях, вели хозяйство, готовя простые блюда из местных продуктов, такие как хлеб, оливковое масло и овощи, а мужчины часто уходили на сезонные работы или в армию.
Дед, которому Энрике дал телеграмму накануне из порта, встречал внука, стоя у ворот поместья. Перед старым каменным домом, втиснутым между оливковыми рощами и полем, выжженным солнцем, был окружён садом, который когда-то был роскошным, а теперь зарос бурьяном и дикими цветами. Когда-то здесь цвели розы, а фонтаны били хрустальными струями, но теперь от былого великолепия остались лишь обветшалые статуи и полуразрушенная беседка. Вокруг поместья расстилались типичные для Кастилии пейзажи: бескрайние равнины с редкими дубовыми рощами и каменистыми холмами, где ветер нёс пыль и ароматы сухих трав, а в отдалении виднелись силуэты ветряных мельниц, символизирующих сельскую идиллию региона.
Фернандо де Карбера, в чёрном сюртуке, несмотря на палящее солнце, застёгнут был на все пуговицы. По старику, обладателю орлиного профиля, с тростью в руке и взглядом, от которого незнакомому с ним человеку становилось страшно, заметно было, что явно большую часть жизни пожилой сеньор носил военный мундир. Фернандо из-под густых седых бровей привычно смотрел на мир, как хищная птица на добычу. Волосы его, длинные, старомодно увязанные сзади в хвост, были белы, словно неведомый Кастилии снег. Лицо испещрено морщинами, как старый рыцарский щит, покрытый шрамами. Но глаза, некогда голубые, а сейчас выцветшие — острые, живые, были вовсе не старческими.
— Энрике! — воскликнул он, и в голосе его зазвучала та нежность, которую он редко позволял себе проявлять. — Мальчик мой…
Он обнял внука так, будто боялся, что тот снова исчезнет — в море, в чужой стране, в своих книгах, в мечтах. Затем его взгляд упал на Изабель. Старик нахмурился, и его губы сжались в тонкую линию.
— Это… Изабель? — спросил он, слегка прищурившись.
— Ваша будущая внучка и супруга Энрике, — твердо сказала она, делая лёгкий реверанс[3], но не опуская глаз.
Старик долго смотрел на Изабель, как будто пытаясь разгадать некую её тайну. Его внимательный взгляд скользнул по её платью, по гордой осанке, по упрямому подбородку. Наконец, он кивнул.
— Добро пожаловать, сеньорита Анджело, — сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Надеюсь, вы любите испанскую кухню.
Вечером, за ужином, всё пошло не так, как надеялся Энрике. Стол был накрыт скромно — последние годы не жаловали семью Карбера достатком. Энрике с грустью отметил про себя, что небольшие проблемы, о которых вскользь упоминал в письмах дед, были не такими уж небольшими.
Но сервировка оставалась безупречной: хрусталь, серебро, льняные салфетки. Вино, Вердехо — старинного кастильского белого сорта винограда — было кисловатым, но подано с достоинством. А главное оно было холодным. Ведь тёплое вино – оскорбление гостя, издавна так повелось в королевстве.
[justify]Ужин подавали в большой столовой, где когда-то собирались многочисленные гости дома де Карбера, а теперь украшенные потрёпанными гобеленами стены в полный голос кричали о непростых временах владельца особняка. Фернандо сидел во главе стола, его седая голова была гордо поднята, а руки, испещрённые шрамами, лежали на столе, как у льва, приготовившегося к