Энрике и Изабель, одетые к ужину, сели напротив. Слуги, старый Хуан и его сын Маттео, немолодой уже мужчина, прислуживали за столом. Как бы не обстояли дела, у дворянина должны быть слуги! Это показатель статуса. Их отсутствие достаточно странно, на это должны быть весомые причины. Вариант «я в них не нуждаюсь и привык всё делать сам» и что-то подобное — повод усомниться в здравом уме хозяина дома, хорошем воспитании или престижности рода.
К ужину подали простые, но отлично приготовленные блюда: паэлью, гаспачо, фаршированные овощи[4].
За ужином, вполне ожидаемо, мужчины говорили о войне, столь неудачно сложившейся для Испании.
Фернандо негодовал:
— Эта нация торгашей и пастухов, не имеющая, после того как выкрутили руки и залили кровью свой Юг, и понятия о чести, посмела обвинить нас во взрыве своего крейсера! Можно подумать, Испании это было на руку! Да сам факт посылки в Гавану этого крейсера была со стороны правительства США жестом вызывающим и демонстративным. Они искали повод к войне![5]
— Америка пала, — сказал Фернандо, сжимая кулаки. — Пал наш флот. Пал наш дух. Страна уже не та, что прежде. Армия не та, что когда-то. И это мне, всю жизнь носившего мундир испанского офицера особенно больно! И всё — из-за того, что забыли простую истину: армия — это не бюрократия. Это сталь, кровь и вера.
Энрике, не поднимая глаз, пробормотал:
— Но, дедушка, разве это только вина военных? Разве не политики вели нас к гибели?
— Политики! — фыркнул старик. — Мягкотелые болтуны, сидящие в Мадриде и мечтающие об «испанском пути». Путь Испании — в чести и огне. Не спорю, и да, нужно быть честными самим с собой, мы уже не могли удержать колонии на другом краю света. Мы должны были дать американцам свободу, если они просили. Но отдать её под дулами чужих пушек — это позор!
Изабель молчала. Но её пальцы стиснули край скатерти.
— Простите, дон Фернандо, — сказала она наконец. — А если бы на месте политиков были женщины? Может, они бы не вели страну к войне, которую нельзя выиграть?
Энрике замер. Он закрыл глаза рукой и прерывисто вздохнул, будто уже слышал гневный выговор, обвинение во всех мыслимых грехах и проступках.
Но старик, к удивлению внука, не вспыхнул в ярости. Он лишь медленно отставил бокал, посмотрел на девушку — и неожиданно улыбнулся.
— Вы — суфражистка, да? Из тех, что требуют голоса? Не удивляйтесь, сеньорита Изабель, я навёл о вас справки, как только узнал о планах моего дорогого Энрике связать с вами жизнь!
— Я требую равенства, — сказала она твёрдо, вскинув голову.
— Равенства… А знаете ли вы, что в Испании уже была женщина, которая стреляла из пушки не хуже любого мужчины? Более того — спасла целый город?
Изабель нахмурилась.
— Не слышала! Кто она?
— Агустина де Арагон. Вряд ли вы, сеньорита, слышали это имя, но у нас она более известна под другим именем — «Артиллеристка Сарагосы».
Энрике облегчённо выдохнул. Дед не злился. Он собирался рассказать историю, которая ему, да наверное и каждому испанцу, была известна с детства.
— Это было в лето 1808 года, — начал Фернандо, наклонившись к столу, будто приглашая их в прошлое. — То было трудное время для Испании. Время «шестилетней войны»[6]. Увы, наш король Карл IV не был образцом Христианнейшего Государя, за него правили фавориты и посреди семейных раздоров в испанском королевском доме в это тяжёлое время, в Испанию пришли французы и с каждым днём их становилось всё больше! Короля и наследника обманом заставили отречься от престола и Бонапарт решил сделать нашим королём своего брата Жозефа. Но жители Мадрида подняли восстание против французов и их ставленника, которое было жестоко подавлено! Но оно стало искрой, которая зажгла огонь в сердцах испанцев по всей стране. Началась война…
Французы императора Наполеона, под предводительством генерала Лефевра-Денуэтта, подошли к Сарагосе. Город, что зовут «испанской Флоренцией», стоял на краю гибели. Тринадцать тысяч испанцев — но из них лишь две тысячи — солдаты. Остальные — кузнецы, пекари, студенты… и женщины.
Он помолчал, будто давая словам осесть. Он закрыл глаза, как будто снова видел ту битву.
— Французы думали, что возьмут город за день. Они ворвались в улицы, их гусары прорвались даже до площади. Но Сарагоса не сдалась. Люди строили баррикады из телег, камней, книг. Монахи, отложив чётки и молитвенники, брали в руки ружья. Даже дети метали во врагов камни и сосуды с кипящим маслом.
Его голос стал тише, но проникновенней. Старый солдат открыл глаза, Энрике и его невеста словно увидели в них отблеск тех далёких событий.
— А на воротах Портильо стояла батарея — двадцатичетырёхфунтовых пушек, последняя надежда на этом участке. Канониры падали один за другим. Французы уже подходили к стене. И тогда… из-за песчаного мешка вышла женщина. Её звали Агустина. Она не была солдатом. Двадцатидвухлетняя жена артиллериста. Она пришла, чтобы подавать воду, перевязывать раненых… но когда последний артиллерист упал — она взяла фитиль из его руки и выстрелила.
Он вновь замолчал. Глаза его блестели.
— Картечь снесла передние ряды. Французы замерли — подумали, что это ловушка. Этого хватило, чтобы подоспели подкрепления. В тот день город выстоял.
Изабель не дышала, обладавшая богатой фантазией девушка словно оказалась на той самой артиллерийской батарее у залитых кровью ворот Портильо.
— А потом? Что было с ней потом? — прошептала она.
— Потом её зачислили в армию. Шесть реалов в день — официальное жалованье. Она сражалась в двух осадах Сарагосы. Получила ордена от генерала Палафокса: «Защитница Сарагосы» и «За доблесть и патриотизм». Получила офицерский чин. После попала в плен, где у неё на глазах французы убили её ребёнка, она поклялась мстить и бежала из плена. Потеряла мужа, умершего во французском плену. Она была единственной женщиной-офицером в армии Веллингтона[7] дослужившись до капитана и командовала батареей на Битве при Витории 21 июня 1813 года под командованием майора Кэрнкросса. После войны Агустина вышла замуж за врача и вела спокойную жизнь в Сарагосе, часто прогуливаясь с медалями у ворот Портильо. Она умерла в возрасте 71 года — окружённая почётом, как героиня. Её у нас, в Испании, сравнивают с Орлеанской девой как символом женского героизма. Господу было угодно, чтобы жизнь свела меня с этой замечательной женщиной на склоне её лет. Как же давно это было…
Фернандо де Карбера пристально посмотрел на Изабель.
— Вы думаете, что право женщины быть равной — это что-то новое? Нет. Но огромная разница между сотрясением воздуха пустыми словами и настоящим поступком, когда женщина встаёт рядом с мужчинами, защищая свою Родину! Просто мы стали забывать это. А многие и вовсе не знают. Или не хотят знать. А война… война всегда напоминает.
Старик откинулся на спинку стула, неторопливо взял в руку бокал с вином и поднял его, словно салютуя собеседнице.
— Я не против ваших идей, дитя. Я против того, чтобы кто-то — мужчина или женщина — забывал, ради чего живёт. Ради Родины. Ради чести. Ради любви. Если вы готовы, как Агустина, встать рядом с тем, кого любите — даже если весь мир против — то я принимаю вас.
Изабель встала, подошла к нему и, опустившись на колени, поцеловала его руку.
— Спасибо, дон Фернандо.
— Зови меня дедом, — сказал он, и в глазах его мелькнула слеза.
Свадьба состоялась осенью, под сенью каштанов, в скромной церкви неподалёку от поместья. Фернандо, хотя и опирался тяжело на трость, всю службу простоял рядом с женихом, как настоящий отец. Изабель сияла — не только от счастья, но и от того, что наконец-то нашла место, где её вера в справедливость не будет встречена насмешкой.
Через два месяца, в конце ноября, старый полковник умер. Тихо, во сне. Как умирают Праведники. На его письменном столе нашли потрёпанную тетрадь с мемуарами. Последняя строка на странице гласила: «Если Родина зовёт — отвечают все. Даже те, кого считают слабыми».
[justify]Весной следующего года Энрике и Изабель, ожидавшая в ту пору ребёнка, отправились в Сарагосу. Город, овеянный легендами, стоял над рекой Эбро, как стоял ещё