Отступление

Моей жене

Пролог

Приспел час рассказать мою жизнь. Мясорубкой полусна выдавленный в слюнный бурдюк рта, я впитал мягкое озарение. Я увидел, нет, вобрал в себя ноздрями ума единственный промах Улисса – он бросил Калипсо, Ultima Thule философского скитания, и захотел согнуть линию времени, отплыв назад к вещественной Итаке. И прозевал фортуну стать богом. В этом, впрочем, своя мудрость и обаяние. Подобно тому, как мозглая пасмурность мгновенно поджигает идею кофе (не нуждающегося в эпитетах), вольное утро вызвало мысль о запойном чтении. За годы жалких попыток обнажить алмазный хребет слов я успел понять, сколь мало зависит от их подбора и порядка. Лишь упругая мощь интеллектуального вожделения имеет цену. Прячется она в тебе или нет? В меню дня – Борхес и вояж на Луну Сирано де Бержерака. Еще вчера я наблюдал слоение жестких, будто хитин, туч, волнистые фаланги выступавших друг из-под друга завес. Сегодня всё облысело. Лаконичные, как творение, косые параллелограммы солнца темпераментными ударами гончара перемесили ландшафт умеренно-континентальной комнаты на плазму Средиземноморья. Свет – осязаем, это его исконное свойство, оно разрешает ему обмазывать зеркала тьмы. Заглотав грядущие угрозы благим беспамятством – так заглатывают ангину теплым молоком, – питая смутные упования на расположение божеств и продажу недвижимости, я положил себе писать ясно и просто. Однажды меня вогнало в счастливый озноб осознание того, что молнией змеится резкий, словно белое на белом, разлом неба, рожденный сменой эонов, и дано немыслимое дозволение похитить всё, что казалось запертым навсегда в этот макабрический век. Я нашел свою Калипсо в Тартарии. Я узрел сквозящее лунное человечество.

1. Утро

Я никак не возьмусь за описание детства – иначе придется глодать раскормленный тезаурус, жаждая простых, точно бедренная кость, формул, способных сотворить эвокацию духа вступительных лет, ясного, сумрачного, невесомого, млечно-белого и песочно-белого, иногда рассекаемого холодным индиго (ну что, казалось бы, такого? архивируй, ничтоже сумняшеся, пасмурные пищеблоки, признающие в обширном спектре запахов только кисло-прогорклые ноты, колонии омерзительно-великолепных медуз в хрустальной толще, провода, гипнотически ныряющие и выныривающие в дневном окне поезда, везущего меня из блаженной провинции у взморья в серую мглу материка – и нежные огненные дыры в окне ночном, лица родителей, вечереющий снег, намокшие свинцовым ознобом гробы пятиэтажек, склизкий лак школьных парт, предметы влюбленности, жестокие и прекрасные, так никогда и не заподозрившие о моем существовании) – с тем, чтобы, возможно, запечатать этого прозрачного демона в сосуд, вроде этих склянок и бутылей, что прорастают, надмеваясь изяществом коралловых горл и надутостью оливковых ягодиц, из честной каменной древесины полок, закупорить его, подобно тому, как замкнут пространством мой двойник, выхваченный из рвущихся вперед позвоночника и лопаток, дабы остаться в растерянной недвижности, когда узловатый, словно чинара, водитель такси злорадно давит на газ, и дыхание моих зрачков захлебывается небытием, поглощая и заветную линзу морской глади, глухо ласкающую эпидермис памяти, и нынешние деревья, начинающие засахариваться терпким сентябрем, и старый дом, чьи лоб и щеки украшены, как оспой, выщербинами кирпича – однажды его темя вспыхнет зеленью. Я заметил, восхитительная, что у этой тощей старухи с огромным и оголенным лбом, что гадала нам с тобой (а за стенами подвальной каморки горело бабье лето), составляя гороскоп, квадратный и полосатый, каковым ему и надлежит быть, согласно Петосирису и вавилонским магам, голос скрипуч, будто раздвигает кладку ниши, куда вмуровал ее кто-то жестокий и умный, ты видишь, сейчас мои руки иссохли, я штудирую марсианские каналы ладоней, удививляясь тому, что мочалистое корневище жизненной линии, пьющее прану запястья, в действительности – дельта биографии (почему я вспомнил тот сон, где зачем-то бежал, темный, отсверкивающий зловещим металлом? и ты, сапфирная, будь уверена, ведь я не мог не бежать под небом сновидений, где нет ни дня, ни ночи, лишь высится до небес беспощадный и непостижимый фокусник в мягкой широкополой шляпе), вот опять заблеял о любви кот, сгусток рдяного пламени, капюшоном окутывающего череп спички, приносимой в жертву в честь ошибочного взблеска – пращура бреда случайной вселенной, и нечто рождается, сопровождаемое звуком, и умирает, провожаемое им же, а ты сказала, что физиономия кота напоминает Лео (который Ди Каприо),  однако, если вернуться к разговору о генитурах, становится очевидным, что луна сработана из бумаги, волшебно разрезаемой в рекламе сверхножей, спустя часы после моего рождения она, недодутая до полноты, встала над заливом, но никто не опознал ее, ибо это – брюшное светило. В юности я вознамерился исподволь ворошить бездну и потыкивать ее указательным пальцем, самонадеянно выгнутым, она долго не отвечала, вынуждая меня бродить по пустырям страниц, испещренным грибком букв – но когда я встретил эбеновую книгу, распираемую клокотанием пузырчатых миров и толпами священных чудовищ, первый акт бытия завершился извержением света из колодца тьмы, неоспоримо-трезвым, на остром ребре пробуждения, впрочем, я уже был девственный и сладострастный студиозус, империя перешла в жидкое состояние.

Первое отступление. Опыт автокомментария

Брюхатый тихо ноющим замыслом создать, наконец, комментарий к собственному тексту – хотя, честно рассудить, «собственного» в любом человечьем опусе исчезающе скудно, не больше, чем зерна подлинной неповторимости в нас самих – я рисую его себе как раздувающийся Космос, когда Метагалактика (термин, завороживший меня в детстве) неотвратимо взбухает, а пространство, кожано поскрипывая, раздвигается в каждой своей точке – и подобно этому смысловые куски вживаются в роль песчинок, обслаиваемых перламутром глосс и примечаний. Я вовсе не хочу оказаться одержимым педантом – нет нужды укутывать подряд все пассажи в кокон маргиналий. В мутном сиянии юго-восточного закоулка черепа бледно затрепыхалась мысль о «комментарии к комментарию» – и пала, обезглавленная услужливым воспоминанием о логической бессмысленности существования «множества всех возможных множеств» – недаром гностики, дерзкие рационалисты и истинные поэты, ограничились всё же одним богом над богом (за исключением, быть может, Василида). Итак, попытаемся.

«Приспел час рассказать мою жизнь».  Почему не «настал», не «наступил», не «пришел», не «подошел», или, хотя бы не «приблизился», не «пробил», не «грянул», в конце-концов? Это желание вонзить в строку непременно малоупотребительную и сочную (спелую?) вокабулу приводит к вычурности, манерности, прециозности и претенциозности (впрочем, не исключено, что в данном случае это всего только нежность к ветхим речениям).

«Мясорубкой полусна выдавленный в слюнный бурдюк рта, я впитал мягкое озарение». Святая правда. Холодная магма плоскогорий полусна, податливо-упругая ртуть вываренной луны, приглашающая огненную силу фантазии лепить качественные реальности – от юности они мнились мне вратами познания, доступными вне истязаний плоти и муштры духа – пусть это и выглядит немного жульнически.

«Я увидел, нет, вобрал в себя ноздрями ума единственный промах Улисса – он бросил Калипсо». Отсылка к древнеиндийской философии, где обоняние повязано с элементом земли (притхви). Следовательно, воспринятое умом как предмет обоняния обладает свойством тяжести, верности, твердости. Одиссей – да, безусловно, не забуду худую, пахнущую дразнящей затхлостью книжку, горчичную с угольно-серым, излагающую – прозой, ясное дело – похождения хитроумного любимца Паллады.

«Ultima Tule философского скитания». Мясистый намек на Гиперборею, в свою очередь, прилежно работающую твердыней надлюдских начал, не подверженных сансарическому коловращению.

«захотел согнуть линию времени». Противопоставление копьевидного времени авраамизма и удавьих колец Хроноса восточных учений стало трюизмом, до косточки обсосанным даже рыночными торговками. Но как быть с вечным возвращением Ницше и Петра Успенского, мучившим меня в сладкие и темные годы одинокой зрелости?

«И прозевал фортуну стать богом». Нет, не тем, каковым хотел стать Кириллов в «Бесах» Ф. М. Не домогаться быть вне сравнения и соперничества, по капризу вдыхать и выдыхать вселенные – нет, безмятежно парить в потоке розовых ветров над золотой землей, над морем, испещренным сияющими иероглифами островов.

«мозглая пасмурность мгновенно поджигает идею кофе (не нуждающегося в эпитетах)». К чему лохмотья уподоблений тому, что само дает вещам смысл и блеск? Кофе, конечно, был известен еще до Колумба (NB – ошибка автора. Колумб повинен не в кофе, а в какао).  В глиняной библиотеках Аккада найдено упоминание магического напитка по имени «Набу-Шаррукин», и его действие поразительно сходно с благим ожогом семян кофе.

«За годы жалких попыток обнажить алмазный хребет слов я успел понять, сколь мало зависит от их подбора и порядка». Пастернак в своем переводе «Искусства поэзии» приписал Верлену слова: «Всех лучше песни, где немножко //И точность точно под хмельком». Как всегда у Пастернака, напрасно надеяться на буквализм, но тем вернее подтверждается сама идея – ибо стихи прекрасны.

«В меню дня – Борхес и вояж на Луну Сирано де Бержерака». Рассказы Борхеса, сухие черные алмазы, небрежной отточенностью вскрывают чувственные сосочки интеллекта. Сирано де Бержерак, вероятно, состоял в пресловутом и несуществующем братстве розенкрейцеров.

«перемесили ландшафт умеренно-континентальной комнаты на плазму Средиземноморья». Я остро чувствую войну нептунизма и плутонизма в геологии, талассократии и теллурократии в политософии.

«Свет – осязаем, это его исконное свойство, оно разрешает ему обмазывать зеркала тьмы». Учение Сохраварди. Или Манеса. Или мое.

«я положил себе писать ясно и просто». Результат вы читаете, коль еще не бросили. Мой нынешний стиль течет к проницаемости, четкости и уплощению – так индейским летом облака упрощают формы после буйных тортов, выпекаемых в кондитерской лета классического, редуцируя их к абстрактным геометрическим знакам. Стандартное небо впитало сок Ренессанса.

«молнией змеится резкий, словно белое на белом, разлом неба, рожденный сменой эонов». Небеса окостенели, потому прореха в их черепе в одночасье и благотворна, и опасна.

«дано немыслимое дозволение похитить всё, что казалось запертым навсегда в этот макабрический век». Я испытываю равное вожделение, равный страх пред обоими путями – правой и левой руки.

«глодать раскормленный тезаурус, жаждая простых, точно бедренная кость, формул». Моя страсть – словари, вокабуляры, глоссарии, энциклопедии, лексиконы, компендиумы. Особенно – вымышленные.

«эвокацию духа вступительных лет». Автор убил приличное время, дабы уловить паутинную дистинкцию между инвокацией и эвокацией. Отдаленно это может быть уподоблено различию меж зачатием ребенка и написанием его изображения.

«архивируй, ничтоже