Отступление

таинственная хиральность пространства? И пускай автор не кичится приверженностью к мелочной отделке слога. За неимением внятного посыла, композиции, остроты, той самой актуальности, отчего-то им высокомерно презираемой, жизненной насущности, все эти шлифовки, инкрустации и смешивания красок не стоят ломаного гроша, и сходны с тем, как если бы какой-нибудь Ван Эйк или Вермеер использовали свою ухищренную виртуозность для изображения отхожих мест. Неоспоримый факт – чем доброжелательнее отзыв, тем он обиднее, когда тебе намекают, что понимают твой замысел и знают, что именно ты мечтал создать, «но, старина, ты просто не дотягиваешь». И, напротив, не так страшна оценка того, кому всё в тебе чуждо и непонятно. Послужит ли это для нашего автора утешением? Вопрос выбивается из рамок рецензии и, честно говоря, малоинтересен. Впрочем, в ослеплении своего тщеславия он вполне может почитать себя неким бодхисаттвой от искусства, едва вступившим на почти бесконечный путь, долженствующий привести его в оный день, в оное рождение, к высотам. Не собираемся его разубеждать, это неблагодарная задача».

Эпилог. Утро

Я запаливаю алую свечу, вонзенную в пузатую ампулу шандала тонкого стекла, кладу на язык срез отварного языка, иззябшего гусиной кожей, обсыпанный опилками жгучего хрена, и жадно тянусь за грубо высеченной стопкой с чачей. «Бразильский», комментирует женщина, сидящая напротив. «Бразильского языка не существует. Есть португальский. Но, вообще, Бразилия, Аргентина – это хорошо весьма». На щеках ее расцветают ямки. «Душнила неисправимый». Я блажен и пьян. «А ты всегда была дыханием моего дыхания. Даже когда я не знал тебя». 

В такие утра, когда мерзлое пространство перестает страдать чрезмерной одержимостью перспективой, подобно тосканцам пятнадцатого века, приобретая взамен фактуру тёрнеровских туманов, пропитанную, однако, эль-грековым синим – в такие утра, повторяю я, мне блазнится, будто земля (Земля) вот-вот разродится черным пузырем солнца – нет, не того, что вращается вокруг нее, а того умозрительного тела, что варится в ее немыслимых запретных полостях, гигантских пещерах-утробах, с тем, чтобы затем всплыть и омыться ручьями зеленого воздуха до раскаленно-снежной белизны.