Зинченко, о котором заботилось, помимо его воли, столько народу, был немолодым, кряжистым мужиком, лет под пятьдесят. Из хохлов, оттуда. Как здесь оказался – особо не интересовались. Может еще до войны разностатейным ветром сюда занесло, а может после. В душу человеку не заглянешь. Чужая душа - потемки. Восточная Сибирь всегда полна ссыльными, пересыльными, освобожденными, да поселенными – доля у нее такая. В бригаде ходил слухи, будто он из осужденных и высланных с Украины бандеровцев. Отсидел в лагерях 7 лет и оставлен на поселении. Так слухи и ничего больше. Вроде, двое их было из одного тамошнего села. Зинченко остался жить здесь в поселке. Его односельчанина направили в город под надзор, работать на слюдяную фабрику. В те времена предприятие находилось в ведомстве НКВД. Взошедший на российский престол новый государь дал им вольную. И, с похмелья он был тогда что ли, милостиво разрешил им возвращаться домой. А может жена попросила. Зинченко не поехал. Его же посельчанин что-то сильно загрустил. Все чаще стали сниться ему хата с соломенной крышей и земляным полом, халушки да варенички. Махнул он, натруженной от курка и рукояти немецкого автомата, от работы на лесоповале, рукой и решил вернуться на родину. По приезду два дня добросовестно, на себя работал как-никак, трудился на своем дворе. Утром третьего удивленные сельчане нашли его повешенным на собственных воротах. Круглыми сутками ведь человек работал. Устал и чего-то не рассчитал, не доглядел. Оступился на табурете или скамейке. Бывает и такое. А может невинно им убиенные стали в гости захаживать. Не выдержала, не вынесла этого нежная душа доброго человека. А может … . Оставим вопрос открытым. Зинченко для се6я решил, что не нужно торопиться. Время все выправит. Долго, видимо, думал – днями и ночами. Чуете, как потом у них все ловко получилось. Пришли новые поколения. Действительно все забылось и выправилось. Не для нас, для них. Да и мы точно поглупели. Вообще-то, он работящий мужик, старательный. Подгонять не надо. Только держиться особняком. Ну бирюк бирюком. И скуповатый, точнее сказать жадный. Никогда не давал денег в общий котел бригады или на подарки по-случаю больше, чем нужно. Всегда в притык, тютелька в тютельку. Не входил в складчину на вечерние посиделки или разудалую мужскую гулянку, случавшуюся в выходной. А вот подхарчиться на них и поучаствовать, никогда не отказывался. В укор ему не ставили и внимания на это не обращали. Потому, как он рассказывал всем, что отправляет заработанные деньги домой на Украину на вспоможение родным. В его положение сочувственно входили. Раз в два месяца сами сбрасывались для этого дела деньгами. Только в городе на почте его никогда и никто не видел. В бригаде Зинченко был по-своему выдающейся личностью. Как раз это-то всех и раздражало. Босяк и обдергай - как назвал его Тимофей, слабо сказано. Телогрейка латаная и перелатаная, засаленная донельзя, лоснилась от пережитого и от времени. Она еще чудом держалась и никак не желала разваливаться по швам. Штаны выглядели лучше. Протершиеся до дыр места, тщательно и с любовью зашиты заплатами. Можно биться об заклад, что хотя бы одни, новые припрятаны им в чемодане. Кирзовые сапоги обильно смазаны гуталином или ваксой. Они казались несносимо вечными. Вот это и раздражало. Зарабатывали на пилораме по тем временам хорошо. В магазинах было что купить. Не нравится выдаваемая рабочая спецовка, можно обзавестись другой, по вкусу. Цивильного платья был выбор. Кстати, Зинченко, выданную ему рабочую одежду, загнал на городском рынке через торгаша, знакомого ему по поселку. Над всем этим подшучивали и подтрунивали, но снисходительно и без злобливости. Зачем! Хочет человек так жить, пусть себе живет. Вот еще один момент. Возле пилорамы стояли три вагончика: Жилой для бригады, что-то вроде общежития, складской и техничка с отделением для сторожа. Положен по штату сторож – значит положен. Те, кто не уезжал в город с Иваном или не присмотрел для себя тепленького местечка в поселке, жили в жилом вагончике. Зинченко, наоборот, перебрался из поселка, где жил на квартире, сюда в жилой. Может быть так экономнее – не платить в поселке за постой. Изот тоже жил в вагончике, но это пока. Скоро его личная жизнь сделает крутой поворот.
В раздевалке бани вихрем носилась суета. Дверь в моечное отделение будто и не закрывалась. Оттуда доносились звуки голосов, смех и плеск воды. Когда вносили бидон с пивом, тяжеленький такой, увесистый, кому то, случайно, поставили его на ногу. «Твою ….. ! Не видишь куда ставишь!» - а в ответ только весело отшучивались. Вот такая она магическая атмосфера бани. Изот не любил торопиться. Спокойно, не спеша раздевался и аккуратно складывал вещи. Давала о себе знать армейская привычка. Сидя на скамейке возле открытой кабинки, вертел в руках шайку и разглядывал веник, потряхивая его. Это как необходимый и обязательный ритуал. Зинченко у своей раздевалки также аккуратно и не торопясь сложил в кабинку телогрейку. На нее положил стопкой всю остальную одежду. Сверху водрузил вещмешок. Прикрыл дверку кабинки. Оставшись в трусах и майке, прихватил с собой шайку и медленно пошел в моечное отделение. Он еще знать не знал, и ведать не ведал, какой счастливый, можно сказать судьбоносный момент ожидал его по возвращении. Открылась дверь бани, ведущая наружу. Припозднившийся творец этого момента с увесистым мешком в руке вошел в раздевалку. Оглядел помещение и поставил его у свободной, ни кем не занятой кабинки. Загадочно, по заговорщицки, подмигнул Изоту. То улыбнулся ему в ответ и слегка кивнул головой, мол, все понял. Взял таз, веник и исчез за дверью. Тимофей удостоверившись, что Зинченко здесь нет, поднял мешок и быстро подошел к его кабинке. Оглядываясь на дверь в моечное отделение, достал из мешка новехонькие телогрейку и штаны. Разложил их на деревянном, отполированном не одной сотней человек, сиденье. Вынул из кабинки Зинченко его старые вещи. Со знанием дела, несколько брезгливо, проверил карманы штанов. Выложил из них мундштук, портсигар, измятый и изжеванный коробок спичек и еще какую-то мелочь. С легким сердцем отравил штаны, уже ставшие притчей во языцех среди работников пилорамы, в мешок. Настала очередь и телогрейки. Просмотрев наружные карманы и держа за воротник одним пальцем, Тимофей озадаченно призадумался. Покончил с нерешительностью и позволил мешку устроить ее внутри себя. Принесенные с собой вещи, аккуратной стопкой уложил в кабинке. Сверху положил найденные в карманах штанов и телогрейки предметы. Закрыл дверку. Шумно вздохнул от удовольствия и потер ладони. То, то Зинченко обрадуется. Да и как ему не обрадоваться. Василий, вышедший в это время из парилки, внимательно наблюдал за всеми манипуляциями Тимофея. Чертовски приятно, вот так вот просто, делать доброе дело. Всем миром ведь делали. Тимофей, словно сказочный волшебник, исчез с мешком за дверью, ведущей из бани на улицу.
Раздевалка постепенно наполнялась восклицаниями: «Вот это да …! Ух ты …! Здорово …!». Освеженные, просветленные веничком, горячем паром и водой, раскрасневшиеся и довольные жизнью степенно рассаживались на скамейках. Кто-то плюхнулся на сиденье с шумом, как бы с разгона. Словно вспугнутая лягушка в пруду. Вот, не понимает он всей важности степенного и неторопливого устраивания своего тела. Ну, что с него взять. Под оханье и аханье застучал о горловину бидона черпак. Пиво пили медленно, с наслаждением. Запахло вяленой и пряного посола рыбой. Мелькнул бутылочный силуэт сорокоградусной тяжелой артиллерии. От нее отмахнулись. Не ко времени, оставь на потом, на после бани. Изот, разморенный и облепленный прилипшими к телу листьями от веника, совсем как для маскировки в осеннем лесу, медленно потягивал пиво. Не обращая внимания на суету вокруг него и разговоры. Он думал о своем. Ему уже представлялся завтрашний воскресный день. А самое главное - встреча с Эммой. Раздался громкий, веселый, почти мальчишеский голос за входной в баню дверью. Следом за ним ворчливый и недовольный женский. Второе явление Тимофея в мажорном и приподнятом настроении. «Тимоха! Ты что, женское отделение так долго искал? Ну и как, нашел?». Тимофей отшучивается. Быстро раздевается и с воплем: «Все пиво не выпивать, мне есть его оставить» - галопом исчезает в моечном. Волна шуток и смеха на короткое время взлетает и затихает. И снова пошли степенные и неторопливые разговоры о том, о сем.
[justify] Дверь в баню не просто открыли, а резко, со стуком, рванули на себя. В помещение быстро вошел, нет - влетел, одетый в рабочую одежду человек, по виду, кочегар. «Где этот, чернявый?» - он выглядел встревоженным и взъерошенным. Как воробей под дождем. На него с удивлением уставились. Что может ответить в бане голый человек с кружкой пива в одной руке и рыбой в другой: «Пиво будешь?». После недолгих раздумий, так не кстати, нарушивший банную идиллию, согласно кивнул головой. Звякнул черпак. Кружка с пивом перекочевала в его мозолистую рабочую руку. Кочегар быстро выпил пиво. Отер тыльной стороной ладони губы: «Где этот молодой, чернявый, который мешок мне в кочегарку притащил?». Пауза. Десять секунд немой сцены: «Тимофей, что ли?». «Ага, точно он». Кочегар ищет Тимоху. И зачем он ему срочно понадобился? В