I
Октябрь 1919 года пахнул гарью, мокрым дерном и тревогой. Последний перегон, на телеге у молчаливого мужика, жевавшего губами солому, Алексей Карев проделал молча, вжав голову в плечи от пронизывающего, не осеннего, а уже зимнего ветра. Студент-медик, два года не видевший родного города N, возвращался домой долго, с мытарствами, по разоренным дорогам, и теперь, когда колесо громко стукнуло о знакомую версту на въезде, сердце его не радостно ёкнуло, а сжалось холодным комом.
Город встретил его не звоном колоколов, не шумом базара, а гулкой, зловещей тишиной. Мостовая, которую он помнил выметенной, была усыпана осколками стекла и комьями засохшей грязи. Фасады домов, прежде такие нарядные, пестрели теперь не вывесками, а кривыми, наскоро намалеванными плакатами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Мир — хижинам, война — дворцам!». Слова были правильные, священные для него, те самые, что он читал в прокламациях в Питере и за которые готов был отдать жизнь. Но здесь, на этих обшарпанных стенах, они казались не призывом, а угрозой. С угла, из бывшей кондитерской Филиппова, где он в детстве покупал песочные колечки, теперь торчал пулемет, облепленный, как осами, тремя фигурами в буденовках. Один из них, юнец с лихими вихрами, лениво проводил по ним взглядом Алексея, и тот невольно потупился, ощущая себя чужим.
«Просто ещё не наладили, — шептал он себе, ступая по знакомой, но чужой улице. — Революционный порядок. Время трудное. Всё наладится». Он крепче сжал ручку своего потрепанного саквояжа, где лежали главные сокровища: томик Блока с закладкой на «Двенадцати», несколько медицинских инструментов отца и две пары шерстяных носков, связанных сестрой и присланных ему прошлой зимой. Они пахли домом.
Дом Каревых, двухэтажный, каменный, с высокой крышей и фигурным дымником, стоял на Соборной, теперь, видимо, переименованной в какую-нибудь другую улицу. Алексей остановился у калитки, и дыхание перехватило. На парадной двери, выкрашенной в темно-зеленый, сиротливо болталась на одном гвозде дощечка с надписью: «Приемные часы: с 14 до 16. Врач И.С. Карев». Значит, отец все еще принимал. Это было хорошо. Это было знаком жизни.
Он толкнул калитку — скрип был тот же, заветный, детский. И тут дверь дома распахнулась, и на пороге возникла она. Катя.
Сестра. Он не видел ее два года, и она стала… другой. Не взрослее — старше. Лицо, всегда нежное и румяное, было бледным и острым. Глаза, огромные, серые, как у матери, смотрели не с радостью, а с таким животным, мгновенным страхом, что Алексей отшатнулся. На ней было простое коричневое платье, перешитое, как он сразу понял, из старого маминого, и поверх — большой вязаный платок.
— Леша? — выдохнула она, не веря. — Ты? Живой?
— Живой, Катюша, — голос его сорвался, он бросился к ней, чтобы обнять.
Но она сделала шаг назад, за дверной косяк, не как сестра, а как страж.
— Тихо! — прошипела она. — Заходи, быстро. Отец… отец болен. Грипп, или что хуже.
Он проскользнул в прихожую, и знакомый запах дома — воска, лекарств, яблок из чулана — ударил в ноздри, такой сильный и родной, что на глаза навернулись слезы. Но что-то было не так. Пол был немытый, на вешалке висело всего два пальто — отцовское драповое и Катино старое. Исчезли зеркало в резной раме и медная подставка для тростей.
— Где… где все? — спросил он, сбрасывая шинель.
— Конфисковали, — коротко бросила Катя, уже засовывая щеколду на двери. Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. — «Излишки движимого имущества для нужд революционного комитета». Забрали зеркало, комод из гостиной, папины золотые часы… Мамин сервиз. Все. — Голос ее был ровным, безжизненным, но в последнем слове дрогнул.
Алексей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от холода.
— Но… это же временные трудности, Катя. Экспроприация эксплуататорских излишков… — начал он заученную фразу.
— Наш сервиз был эксплуататорским излишком? — перебила она, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который он помнил. Огонь спора, упрямства. — Чашки, из которых мы с тобой пили молоко? Мамины чашки?
Он не нашел что ответить. В голове гудело. Он представлял себе возвращение иначе. Пламенные споры с отцом-либералом, убежденные рассказы сестре о новом мире, о справедливости… А не это — страх в ее глазах и пустота в прихожей.
— Папа где? — спросил он тихо.
— В кабинете. Спит. Температура спала, но слабость страшная. Леша, ты… ты как? Ты с ними? — Она смотрела ему прямо в лицо, выискивая правду.
— Я… я за народ, Катя. За справедливость. За то, чтобы такого, как сейчас, никогда больше не было.
— А что сейчас? — она махнула рукой в сторону окна. — Ты по городу шел? Видел? Это и есть твоя справедливость? Пулеметы на углах и голодные глаза?
Дверь вглубь дома скрипнула, и на пороге появился Иван Сергеевич Карев. Он стоял, опираясь о косяк, в стеганом халате, и Алексей едва узнал отца. Тот всегда был крепким, солидным, с уверенными движениями рук хирурга. Теперь же это был постаревший, осунувшийся человек с проседью в бороде и глубокими тенями вокруг глаз. Но глаза — умные, усталые, все те же.
— Голоса услышал, — хрипло сказал он. — Думал, снова за пайком пришли. А это наше блудное чадо вернулось.
— Папа, — Алексей бросился к нему, обнял осторожно, чувствуя, как тот легок и горяч сквозь ткань халата.
— Жив, здоров, — отец похлопал его по спине слабой рукой. — И, судя по горячности в голосе сестры, полон прежних идеалов. Ну, заходи, садись. Катя, есть что-нибудь? Удиви гостя.
Они сидели в столовой за большим дубовым столом, с которого исчезла скатерть. Катя поставила перед ними две миски с пустой, жидкой баландой, в которой плавало несколько темных крупинок — каша из какой-то муки, похожей на опилки, и две половинки черного, липкого, как глина, хлеба. Запах был кислый, тоскливый.
— Это паек, — сказала Катя, садясь. — По 200 грамм на иждивенца. Папа как врач имеет 300. Я как нетрудящийся элемент — 150. Вот и считай.
Алексей смотрел на эту пищу, и его идеализм, такой крепкий в дороге, дал первую, почти слышную трещину. Он думал о голоде как об абстракции, о трудностях военного времени. Но не о том, что его сестра и больной отец едят это.
— Я… я привез кое-что, — пробормотал он, полез в саквояж и вытащил завернутый в газету кусок сахара-рафинада и маленькую пачку чая. Это было его дорожное НЗ, сбереженное на последние деньги.
Катя взглянула на сахар, и губы ее задрожали. Она резко встала и вышла на кухню греть воду. Иван Сергеевич взял кусочек сахара, повертел в пальцах.
— Спасибо, сынок. Ценный груз. Но скажи мне честно: зачем вернулся? В Питере было безопаснее. Или голодно так же?
— Я хотел быть здесь, папа. Хотел помогать. Строить новое. Я медик… Могу быть полезен.
— Полезен, — повторил отец задумчиво. — Слово хорошее. Только полезен кому? Новым властям? Им сейчас нужны не столько медики, сколько верные солдаты. А тем, кто против них? Им медики нужны позарез. Но за помощь им — расстрел.
— Папа, не надо так, — тихо сказал Алексей. — Я не за жестокость. Я за идею! За светлое будущее!
— Будущее, — отец отломил крохотный кусочек хлеба и медленно прожевал. — Оно, конечно, светлое. Но строится оно из сегодняшнего дня. А сегодняшний день, Леша, — он кивнул в сторону окна, за которым уже сгущались осенние сумерки, — сегодняшний день очень темный. И пахнет кровью.
В этот момент с улицы донесся резкий, отрывистый окрик, лязг оружия, затем — одиночный выстрел. Потом — еще один. Тишина, последовавшая за ними, была страшнее любого крика.
Катя замерла в дверях с чайником. Отец закрыл глаза. Алексей вскочил, инстинктивно рванувшись к окну, но Катя резко крикнула: «Не подходи! Не смотри!»
Он остановился. Сердце колотилось где-то в горле. Это был не бой, не сражение. Это было что-то будничное, ужасное в своей обыденности. Та самая «тьма», о которой говорил отец.
— Это… что это? — прошептал он.
— Это сейчас и есть твоя советская власть, Алексей, — тихо, но четко сказала Катя. По щеке ее скатилась слеза, но она смахнула ее тыльной стороной ладони с таким озлоблением, как будто это была не слеза, а паутина. — Она стреляет по ночам. Просто так. Для порядка. Добро пожаловать домой.
Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Воздух, пропитанный запахом баланды, страха и пороха, был густым и невыносимым. Он вернулся. Но дома, того самого, теплого и надежного, больше не существовало. Была только эта холодная пустота, больной отец, испуганная сестра и гулкие выстрелы за окном, которые разили не тела, а его самые светлые, самые святые надежды.
В эту секунду он понял лишь одно: он совершил ошибку. Но пути назад уже не было.
II
[justify]Три дня Алексей прожил как во сне. Сон был тяжелым, прерывистым, с мучительно яркими видениями: то он оперировал в чистой, светлой клинике будущего, то бежал по темной улице от выстрелов, не видя лиц преследователей. Он почти не выходил из своей комнаты на втором этаже, где все было знакомо до боли — трещинка на потолке в форме сабли, след от засохшей кляксы на столе, — и в то же время чуждо. Эта комната принадлежала другому Алексею, тому, который еще верил, что мир
