— Товарищ Губин, тут кладовка какая-то. Заперта.
Ледяная игла пронзила Алексея от макушки до пяток. Катя сделала шаг вперёд, но он незаметно тронул её за локоть, останавливая.
— Кладовка? — переспросил Губин, и в его глазах вспыхнул азарт охотника, учуявшего дичь. — А ключ где?
— Я… я не знаю, — сказала Катя, и её голос на этот раз звучал убедительно, потому что это была чистая правда. Ключ от старого, скрипучего замка давно потерялся, дверь закрывалась на щеколду изнутри.
— Не знаете? Ну что ж. Ломать, что ли? — Губин повернулся к солдатам. — Эй, вы…
Дверь в прихожую распахнулась, впустив порыв холодного воздуха и новую фигуру. В проёме стоял Брусков. Он был без кожанки, в простой гимнастёрке, накинутой на плечи шинель, и выглядел смертельно усталым. Его появление было так неожиданно и тихо, что все на секунду замерли.
— Что здесь происходит? — спросил он негромко, но его голос, хриплый от усталости и махорки, перекрыл все остальные звуки.
Губин вытянулся, но без особого энтузиазма.
— Товарищ комиссар! Проводим обыск по предписанию. По доносу о сокрытии дезертира.
— По какому доносу? — Брусков медленно вошёл в кабинет, его взгляд скользнул по перевёрнутым вещам, по бледным лицам Кати и Алексея, остановился на Губине.
— Анонимный. Бросили в ящик для жалоб. Пишут, тут, в доме врача, прячут белого офицера.
— И что нашли?
— Пока… ничего. Но есть подозрительная кладовка. Заперта. Ключа нет.
Брусков повернулся и посмотрел прямо на Катю. Долгим, тяжёлым, неотрывным взглядом. Она выдержала его, не моргнув, но Алексей видел, как тонкие кровеносные сосуды на её висках застучали.
— Кладовка, — повторил Брусков. Он не спрашивал разрешения. Прошёл мимо них в коридор, к той самой двери. Все, затаив дыхание, потянулись за ним.
Он остановился перед старой, покосившейся дверью, потертой на уровне ручки. Посмотрел на щеколду снаружи. Потом — на Губина.
— Ты говоришь, заперта изнутри?
— Так точно! Значит, кто-то там есть!
Брусков медленно, почти небрежно потянул на себя ручку двери. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Он надавил плечом — слегка. Дверь дрогнула, но не открылась. За ней не послышалось ни звука. Абсолютная тишина. Тишина, которая могла быть либо пустотой, либо предельным напряжением живого существа, затаившего дыхание.
Брусков отступил на шаг. Его взгляд снова вернулся к Кате. Казалось, он взвешивает что-то на невидимых весах. В его лице не было ни злобы, ни подозрения. Только усталость и… понимание? Нет, скорее, знание. Знание о том, что мир сложнее, чем в доносах Губина.
— Эта дверь, — сказал он наконец, голосом, не терпящим возражений, — не открывается лет пять, если не больше. Видишь, пыль на щеколде? И следы? Мышиные. Никто туда не входил и не выходил. Это ловушка для времени. И для дураков, которые верят анонимным доносам.
Губин покраснел.
— Но, товарищ комиссар…
— Но ничего! — Брусков резко обернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый стальной огонь, который заставлял трепетать и врагов, и подчинённых. — Обыск окончен. Ничего не найдено. Донос — ложный. Возможно, чтобы отвлечь внимание от настоящих преступников. Или чтобы очернить уважаемого специалиста, который нужен республике. Убирайте своих людей. И сами — марш в комитет. Будешь писать объяснительную.
Губин, побагровев от бессильной злобы, щёлкнул каблуками и, бормоча что-то под нос, вышвырнул солдат из кабинета. Через минуту в доме, кроме Каревых, остался только Брусков.
Тишина снова воцарилась, но теперь она была взрывчатой, полной невысказанного. Брусков стоял, глядя в пол, потом медленно поднял глаза на Катю.
— Вы довольны? — спросила она, и в её голосе дрожали и страх, и вызов.
— Нет, — коротко и искренне ответил он. — Я устал. Устал от этой возни с бумажками и подозрениями. Устал смотреть, как Губины рвутся к власти на чужой крови. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону кладовки, потом вернулся к ней. — Дверь, конечно, не мыши… её изнутри придерживали. Колом, или просто ногой. Я почувствовал.
Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал. Он всё знал.
— Почему? — выдохнула Катя. — Почему ты не…
— Не доложил? Не довёл дело до конца? — Брусков усмехнулся, но в усмешке была бездна горечи. — Потому что я не Губин. И потому что… — он запнулся, впервые за весь разговор смутившись, — потому что я помню, как вы, Катя, десять лет назад, когда мой отец меня до полусмерти избил, принесли мне на пустырь кусок хлеба с сахаром. И платок, чтобы кровь вытереть. Таких вещей, Екатерина Ивановна, не забывают. Даже если ты комиссар.
Он повернулся к выходу, накидывая шинель на плечи.
— Но это в последний раз. Понимаете? В последний. Если ещё один такой донос… или если этот ваш… гость… выйдет за пределы этой кладовки и наткнётся на патруль, я ничего не смогу сделать. Меня самого снимут. И тогда сюда придут не Губины. Придут те, для кого я — такой же мягкотелый интеллигент, как вы. И они не будут стучать. Они вынесут дверь. И всё, что за ней.
Он посмотрел на Алексея, и в его взгляде не было дружбы, но было какое-то странное профессиональное признание.
— И тебе, Леха, совет: держи язык за зубами. И отца предупреди. Романтизм сейчас — роскошь смертельная.
Он вышел, не попрощавшись, тихо закрыв за собой дверь.
Они стояли в разгромленной прихожей, не в силах пошевелиться. Потом Катя, как подкошенная, опустилась на ступеньку лестницы и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Алексей подошёл и сел рядом, не решаясь прикоснуться.
Из глубины коридора послышался лёгкий скрип. Дверь кладовки медленно, на миллиметр, приоткрылась. В щели блеснул испуганный глаз Кольки.
— У… ушли? — прошептал он.
— Ушли, — сказал Алексей. — Пока.
Он поднялся, подошёл к двери.
— Ты всё слышал?
Колька кивнул, его лицо было серым от перенесённого ужаса.
— Мне… мне нужно уходить. Я вас подвожу.
— Куда ты уйдешь? На улице облава. А рана ещё не зажила. Сейчас ты лишь добьёшь себя.
— Но я не могу! Вы из-за меня…
— Молчи, — резко оборвал его Алексей, и в его голосе впервые прозвучала не юношеская растерянность, а мужская решимость. — Лежи. Молчи. И выздоравливай. Быстрее. Потом… потом подумаем.
Он вернулся к Кате. Она уже не плакала, сидела, уставившись в стену.
— Он всё знал, — прошептала она.
— Да.
— И не выдал.
— Не выдал.
— Почему?
Алексей вспомнил слова Брускова. «Таких вещей не забывают». И слова отца: «Ищи маленькую правду».
— Потому что даже у комиссаров, видимо, бывают свои кладовки. Свои тайны. И своё… милосердие.
Но это милосердие, как ясно дал понять Брусков, было исчерпаемым ресурсом. Один шаг в сторону — и защита рухнет. Теперь они были связаны не только общей тайной с раненым, но и молчаливым договором с человеком, который был одновременно их спасителем и потенциальным палачом. Доверие, выросшее из крошки хлеба с сахаром, протянулось над пропастью, как гнилая верёвка. И по ней мог пройти только один. Тот, кто был легче. Или тот, у кого не было выбора.
В ту ночь Алексей не сомкнул глаз. Он думал о тонкой стене, отделявшей кладовку от остального мира. О том, что за ней дышит живой, реальный человек, ради которого они все рискуют. И о том, что по другую сторону этой стены ходит другой человек — с маузером и властью, который сегодня решил быть милосердным. Но завтра может решить иначе.
Он понял главное: в этой войне не было безопасного тыла. Фронт был везде. Даже здесь, в прихожей родного дома, где на полу ещё остались грязные следы солдатских сапог.
VII
Напряжение после визита Губина и Брускова не спало, а превратилось в хроническое, изнуряющее состояние. Каждый стук в калитку заставлял всех троих — Ивана Сергеевича, Катю и Алексея — замирать на месте, прислушиваясь, не три коротких и длинный. Каждый ночной шорох за стеной кладовки, где поправлялся Колька, отдавался в их сердцах эхом тревоги. Они жили как на вулкане, который мог взорваться в любую секунду из-за неосторожного слова, чужого взгляда или просто слепой случайности.
[justify]Иван Сергеевич заметно сдал. Недолеченный грипп, постоянное нервное напряжение, скудное питание и бессонные ночи у постели раненого (он настаивал проверять его лично каждую ночь) сделали своё дело. Глубокие морщины врезались в его лицо, кашель стал глухим, надсадным, руки при перевязках иногда предательски дрожали. Алексей видел это и бессильно сжимал кулаки. Он пытался
