Он пытался читать Блока, но строки «Нежной поступью надвьюжной, снежной россыпью жемчужной…» резали слух диссонансом. За окном был не «снежный россыпь», а грязная, подмерзшая слякоть, и шагали по ней не призрачные «двенадцать», а реальные, грубые фигуры в шинелях, с винтовками за спиной.
На четвертый день отец, почувствовав себя немного лучше, позвал его в кабинет.
— Сидеть в четырех стенах — с ума сойти, — сказал Иван Сергеевич, поправляя очки. Он сидел за своим письменным столом, заваленным журналами и рецептурными бланками. — И пользы от тебя, как от козла молока. Иди ко мне в амбулаторию помогать. При госпитале ревкома она теперь. Не бойся, резать никого не заставят. Будешь бинты мотать, инструменты кипятить. Дело найдется.
— Я… я не боюсь, папа.
— Знаю, что не боишься. Боишься другого. Увидеть, как оно все на самом деле. Но прятаться — не выход. Хирург должен смотреть в рану, какой бы гнойной она ни была. Иначе не вылечишь.
Алексей кивнул. Это был шанс. Шанс прикоснуться к реальному делу, а не к призрачным идеям. И доказать себе, что он может быть полезен здесь и сейчас.
Но реальность ударила его в лицо, едва он с отцом переступил порог бывшей земской больницы, теперь носившей вывеску «Госпиталь №3 при Революционном Комитете г. N». Запах. Он впился в ноздри и остался там навсегда: густая, сладковатая вонь гниющей плоти, карболки, немытых тел и отчаяния. Коридоры были забиты носилками, на которых лежали, сидели, стонали люди в окровавленных шинелях и рваной крестьянской одежде. Воздух гудел от стонов, резких окриков санитаров и сухого, надрывного кашля. Никакого света будущего. Только мрак и боль сегодняшнего дня.
Алексей проработал шесть часов. Он помогал отцу перевязывать страшную, зияющую рану на бедре у мальчишки-красноармейца, не старше его самого. Он выносил полные тазики окровавленных бинтов. Он держал за руку седого, бородача в гражданском, умиравшего от тифа, и слушал его бессвязный бред о деревне, о неубранной ржи. К концу смены его белый студенческий халат (найденный отцом) был в бурых пятнах, руки тряслись от усталости, а в душе поселилось холодное, невыносимое чувство бессилия.
— Неплохо для первого раза, — сухо заметил отец, умываясь в тазу. — Завтра будет хуже. Тифозных привезут новых. Иди домой, отдохни. Я еще задержусь.
Алексей вышел на крыльцо, жадно глотнув промозглого воздуха, менее вонючего, чем внутри. Сумерки снова сгущались. И тут он увидел ее. Катя шла по двору госпиталя, неся под мышкой стопку бумаг, завернутую в серую ткань. Она шла быстро, опустив голову, но не от ветра, а будто стараясь быть незаметной.
— Катя! — окликнул он.
Она вздрогнула, остановилась. Увидев его, не улыбнулась, лишь слегка разжала губы.
— Что ты здесь делаешь?
— Работу нашла, — коротко бросила она. — В архиве ревкома. Переписываю, систематизирую. Паёк побольше, чем иждивенческий.
— В ревкоме? — Алексей не скрыл изумления. — Ты же…
— Я же что? Ненавижу их? — она закончила за него. Глаза ее были сухими и жесткими. — Да. Но ненависть хлебом не намажешь. А папе лекарства нужны. Настоящие, а не сушеную ромашку. Теперь проходная, — она кивнула на сарай у ворот, где сидел часовой. — Могут задержать. Иди домой, Леша.
Она повернулась и зашагала прочь, тонкая, прямая, несгибаемая. Он смотрел ей вслед, и чувство стыда за собственную беспомощность обожгло его сильнее карболки.
Дом встретил его тишиной и запахом… жареной картошки. Настоящей, золотистой, пахнущей подсолнечным маслом. Алексей замер в прихожей, не веря носу.
— А, вернулся! — из столовой донесся голос отца, звучавший как-то неестественно громко и оживленно. — Раздевайся, проходи. У нас гость!
Сердце Алексея упало. Он вошел в столовую. За столом, на том самом месте, где всегда сидела мама, сидел человек в черной кожаной тужурке. Рядом на стуле лежала его фуражка-буденовка и кобура с маузером. Он неторопливо доедал с тарелки картошку, и это был Михаил Брусков.
Друг детства. Мишка. С которым они лазили на ту самую мельницу, ловили в речке пескарей, вместе пошли в первый класс гимназии. Мишка, которого отец когда-то лечил от воспаления легких, потому что в их бедной, темной избе на окраине не было денег на врача. Тот самый Мишка, который однажды, в шестнадцать лет, после порки отцом-пьяницей, сказал сквозь сломанную губу: «Я вам всем отомщу. Всем, кто жирует». Теперь он сидел за их столом и ел их картошку. И смотрел на Алексея не по-дружески, а оценивающе, холодно, как на интересный, но пока не опознанный объект.
— Лешка, — произнес Брусков, откладывая вилку. Голос у него стал низким, прокуренным, с металлическим отзвуком власти. — Долго же ты собирался. Уже думал, не передумал ли.
— Миша, — Алексей кивнул, не зная, что сказать. Рукопожатие? Объятие? Все казалось фальшивым.
— Комиссар Брусков теперь, — поправил его отец, и в его голосе прозвучала та же фальшивая, вымученная нота. — Зашел по-соседски. Узнал, что Леша вернулся.
— По-соседски, — повторил Брусков, и в уголке его рта дрогнула не то улыбка, не то гримаса. Он вытер губы куском хлеба — движения были резкие, рубленые. — И по делу. Слышал, в госпитале помогаешь, Алексей. Это хорошо. Спецов не хватает. Особенно своих, сознательных.
— Я хочу быть полезным, — глухо сказал Алексей, садясь на стул напротив.
— Полезным, — Брусков прищурился. — Слово-то какое… буржуазное. Мы говорим — нужным делу революции. А оно сейчас одно: выстоять. Раздавить контрреволюционную гидру. Без сантиментов. Твой отец, Иван Сергеевич, нужен. Он врач. Он вне политики. А ты? — Он пристально посмотрел на Алексея. — Ты кто? Сознательный попутчик? Или просто интеллигентский отродок, который книжки почитывает, пока другие кровь проливают?
В комнате повисла тяжелая пауза. Катя, стоявшая в дверях на кухню, замерла, вцепившись в косяк.
— Я медик, — с вызовом ответил Алексей, чувствуя, как закипает гнев. — И я за народ. Против эксплуатации. Против всего, что ты ненавидел.
— Я ненавидел голод, Леха, — тихо, но отчетливо сказал Брусков. — И холод. И то, что мой отец пил, а твой — носил крахмальные воротнички. Я ненавидел этот строй. А его не словами свергают. Его ломают. Ломают через колено. И щепки летят. Это не «Двенадцать» Блока, понимаешь? Это грязная, кровавая работа. Ты на нее готов?
Прежде чем Алексей успел ответить, с улицы донесся грохот — не выстрел, а тяжелый стук в калитку, потом — в дверь. Голос за дверью был молодой, напряженный: «Товарищ комиссар! Срочно!»
Брусков вздохнул, как человек, которого оторвали от важного, но рутинного дела. Он поднялся, натянул тужурку, пристегнул кобуру.
— Дело, — коротко бросил. — На Петроградской слободке нашли двоих наших агитаторов. Зарубленных шашками. Пойдем разбираться.
Он посмотрел на Алексея, потом на Катю, задержал на ней взгляд на секунду дольше. В его глазах мелькнуло что-то сложное, не комиссарское.
— Подумай, Леха. Нужны дела, а не слова. Мирным строительством после победим. Сначала — победим.
Он кивнул Ивану Сергеевичу, резко развернулся и вышел в прихожую. Дверь захлопнулась.
В столовой воцарилась тишина, которую теперь разъедал запах чужой, «комиссарской» картошки. Алексей сидел, сжимая кулаки под столом. Он чувствовал себя униженным, оскорбленным, выбитым из седла. Его идеи, его вера были растоптаны этим грубым, жестоким, но страшно убежденным в своей правоте человеком, который когда-то был другом.
Катя первая нарушила молчание. Она подошла к столу, взяла тарелку Брускова и понесла ее на кухню. У порога она обернулась.
— «По-соседски», — повторила она слова отца с ледяной, убийственной иронией. — Он пришел посмотреть на нас. Как на экспонаты в музее. Чтобы понять, можно ли нас оставить в покое. Или… — она не договорила, скрылась за дверью.
Иван Сергеевич снял очки и устало протер переносицу.
— Он прав в одном, сынок, — тихо сказал он. — Щепки летят. И нам с тобой, и Кате, и ему самому… главное сейчас — не попасть в эти щепки. Или не стать тем, кто их откалывает. Держись госпиталя. Лечи людей. Это твоя правда. Ее у тебя не отнимет никто. Ни красный комиссар, ни белый офицер.
С улицы донесся отдаленный, но ясный звук — не одиночный выстрел, а короткая, частая очередь из пулемета. Потом — крик, быстро оборвавшийся. Потом — тишина.
Алексей подошел к окну и отодвинул край занавески. Напротив, у фонаря, стояла небольшая группа людей в кожанках. Среди них он узнал квадратную фигуру Брускова. Они о чем-то говорили, один что-то показывал на землю. Потом Брусков резко махнул рукой, и все двинулись прочь, растворившись в синеве ночи.
Он не видел трупов. Он видел только темное, мокрое пятно на булыжнике мостовой, которое тускло блестело в свете одинокого фонаря. Это пятно было ответом на все его вопросы. Ответом без слов.
Правда отца была милосердной. Правда Брускова — беспощадной. А его собственная правда была где-то посередине, разорванная на части, и он не знал, как ее собрать.
III
[justify]Госпиталь не отпускал. Он въелся в
